Исследования - Психология

Исследования

Самопознание

Приглашаем вас в мир современных исследований, где ученые со всего мира ищут ответы на самые актуальные вопросы психологии.

В этом разделе мы собрали для вас реальные клинические работы, которые помогают разрабатывать новые эффективные методики поддержки и терапии.

Чтобы вы могли сами заглянуть «внутрь» науки, каждая работа сопровождается ссылкой на её полный текст — официальный документ или научную статью.

Это уникальная возможность не просто прочитать выводы, а изучить все детали проведенной работы.

Мы верим, что открытый доступ к знаниям помогает всем нам лучше понимать себя и окружающих.

Кокаиновая привычка крепнет, а мозговая сеть меняет состав

Кокаиновая привычка крепнет, а мозговая сеть меняет состав

Поначалу мозгу приходится собирать целую команду клеток, чтобы мышь научилась добывать кокаин. Но когда действие превращается в привычку, активная сеть снова сокращается. При этом сами клетки в ней постоянно сменяют друг друга — поведение снаружи остается прежним, а его биологические исполнители меняются. Такой вывод сделали исследователи из Питтсбургского университета. Их небольшое исследование опубликовано в журнале The Journal of Neuroscience. Формирование зависимости часто проходит несколько этапов: сначала человек или животное учится получать вещество, затем поведение становится устойчивым, а со временем может превратиться в автоматическую привычку. Ученые решили проследить, что происходит с клеточными сетями мозга по мере этого перехода. Они сосредоточились на прилежащем ядре — небольшой глубоко расположенной области мозга, которая участвует в обработке мотивации, вознаграждения и движений. Большинство клеток этой области — так называемые средние шипиковые нейроны. Они получают сигналы из разных участков мозга и помогают определять, какое действие стоит совершить ради награды. Если проще, это не кнопка «хочу», а часть системы, решающей, нажимать ли на нее. Команда нейробиологов Линьцзе Цзинь, Сигуана Ци и Янь Дуна обучала самцов мышей самостоятельно получать кокаин. В течение 11 дней животные каждый день проводили по два часа в специальной камере. Чтобы уменьшить влияние естественных циклов сна и бодрствования, занятия проводили в одном и том же четырехчасовом временном окне. В камере находились два рычага. Нажатие на активный выдавало небольшую дозу кокаина и сопровождалось вспышкой света и звуковым сигналом. Второй рычаг был декоративной ловушкой для любопытства: нажатие на него ничего не давало. Нейронную активность исследователи отслеживали с помощью кальциевой визуализации. В прилежащее ядро ввели вирус, благодаря которому средние шипиковые нейроны начинали светиться при электрической активности. Затем ученые имплантировали в ткань мозга крошечный стеклянный цилиндр и закрепили на головах мышей миниатюрные микроскопы. Так можно было наблюдать за клетками в реальном времени, пока животные двигались по камере и нажимали на рычаг. Параллельно программа искусственного интеллекта отслеживала положение частей тела мышей и строила карты их передвижений. В первые дни животные бродили по камере почти наугад, прежде чем находили нужный рычаг. К концу обучения маршруты стали куда более предсказуемыми: мыши шли к рычагу напрямую, нажимали на него через более регулярные промежутки и между дозами повторяли круговые движения. Интервалы между нажатиями со временем сокращались и становились стабильнее. Мыши из контрольной группы, обучавшиеся получать сахарную воду, тоже научились пользоваться рычагом, но такого гиперактивного и повторяющегося кружения у них не наблюдали. Чтобы отделить значимый сигнал от случайной активности мозга, ученые применили статистический метод — взаимную информацию. Он помог выделить нейроны, активировавшиеся в течение пяти секунд после нажатия на рычаг. Метод учитывал как линейные, так и более сложные нелинейные связи между свечением клеток и действием мыши. Для проверки случайность данных перемешивали тысячу раз для каждой клетки: статистике тоже пришлось потрудиться, чтобы не принять совпадение за открытие. В первые дни обучения число нейронов, связанных с нажатием на рычаг, быстро росло. Активная сеть расширялась — что вполне логично: животному нужно было изучить обстановку, понять правила и связать конкретное движение с получением кокаина. Но примерно на седьмой день, когда поиск наркотика стал привычным, тенденция развернулась. Число активных клеток постепенно уменьшилось и вернулось примерно к уровню первого дня. При этом интенсивность свечения отдельных нейронов существенно не менялась. Иными словами, сеть сначала привлекала больше клеток, а затем сокращала их число, а не заставляла прежних участников работать мощнее. Это напоминает обучение искусственных нейросетей: сначала система задействует множество путей, чтобы освоить задачу, а после обучения может убрать лишние связи и действовать экономнее. Разумеется, мозг мыши — не компьютер с кнопкой «оптимизировать», но сходство в общей логике исследователей заинтересовало. Самым неожиданным оказалось другое. Ученые отслеживали отдельные нейроны по их форме и расположению от дня к дню. Долгое время существовало представление, что воспоминания и привычки хранятся в устойчивых группах клеток — так называемых энграммах. Однако наблюдения показали, что состав активной сети прилежащего ядра менялся. Около половины клеток, связанных с нажатием на рычаг в один день, уже не входили в эту активную сеть на следующем сеансе визуализации. Их место занимали другие нейроны. Это не означает, что клетки мозга физически погибали и заменялись новыми: речь идет о смене состава именно той группы, которая участвовала в наблюдаемом поведении. Получается, устойчивое и повторяющееся действие может поддерживаться постоянно меняющейся группой клеток. Привычка остается на месте, хотя ее нейронный «состав» обновляется. Мозг, как выяснилось, не обязан хранить поведение в неизменной компании исполнителей. У результата есть важные ограничения. Мышиные модели не воспроизводят человеческую зависимость во всей ее сложности: в жизни на употребление веществ влияют социальные и психологические обстоятельства, которых лабораторная камера не предлагает. Кроме того, изучали только самцов — они лучше переносили миниатюрные микроскопы на голове. Чтобы понять, одинаково ли меняются мозговые сети у самцов и самок, потребуются отдельные исследования. Не исключено и то, что такая смена активных клеток связана не только с кокаином. Она может быть общим способом, с помощью которого мозг обновляет воспоминания и оттачивает новые двигательные навыки, сохраняя гибкость при изменении условий. Наконец, исследователи смогли проследить за сравнительно небольшим числом нейронов на протяжении нескольких дней. Наблюдать за отдельными клетками в мозге движущегося животного технически трудно, поэтому сравнить состав сети удалось только между соседними сеансами, а не на всем протяжении 11-дневного эксперимента. Дальше ученые планируют выяснить, происходят ли похожие расширение и сокращение сетей при употреблении других веществ — например, опиоидов или алкоголя, — и как с прилежащим ядром взаимодействуют другие области мозга во время формирования привычки. Исследование «Уточнение динамики нейронов прилежащего ядра во время обучения самостоятельному получению кокаина» подготовили Линьцзе Цзинь, Сигуан Ци, Цзяньвэй Лю, Уильям Дж. Райт, Терра А. Шалл, Кинг-Лунь Ли, Бо Цзэн, Чарльз Ван, Лиронг Ван и Янь Дун.

Телефоны в коробку — оценки вверх? Большой эксперимент проверил запрет на смартфоны в аудиториях

Телефоны в коробку — оценки вверх? Большой эксперимент проверил запрет на смартфоны в аудиториях

Смартфон на парте — не обязательно портал в бездну, но и учебным пособием он обычно не притворяется. Масштабный эксперимент в индийских колледжах показал: если на время лекции убирать телефоны в деревянные ящики, оценки немного растут. Больше всего выигрывают первокурсники и студенты, которые начинали семестр с результатами ниже среднего. Чудес, впрочем, не случилось: эффект оказался умеренным, а на посещаемость и большинство показателей благополучия запрет почти не повлиял. Исследование опубликовано в журнале Science. Его авторы — Alp Sungu, доцент Wharton School Пенсильванского университета, Andreas Bjerre-Nielsen, доцент Копенгагенского университета, и Pradeep Kumar Choudhury из Университета Джавахарлала Неру в Нью-Дели. Эксперимент: смартфоны сдали, лекции продолжились Запрет на телефоны в аудиториях означает, что во время занятий студенты не держат устройства под рукой: их просят убрать или сдать. Такие правила всё чаще вводят в школах разных стран — ради снижения отвлекающих факторов, цифровой зависимости и травли в интернете. По данным американского отчёта о политике в образовании за 2023 год, ограничения на телефоны в той или иной форме ввели примерно две трети штатов США, а остальные рассматривали похожие меры. По оценке авторов исследования, ограничения действуют примерно в половине школ мира. Политика распространяется быстро, а строгих экспериментов, которые показывали бы её последствия, до сих пор было мало. Наблюдательные исследования и анализы уже принятых правил давали смешанные результаты: где-то отмечали улучшение оценок или самочувствия у учеников, которым учёба давалась сложнее, а где-то не находили заметных изменений. Исследования ноутбуков, в свою очередь, указывали, что свободный доступ к устройствам может мешать усвоению материала. Даже сам факт, что смартфон лежит рядом, не всегда ухудшает результаты: метаанализ лабораторных экспериментов не обнаружил статистически значимого влияния просто видимого, но не используемого телефона на когнитивные способности. А исследование школьных правил в реальных условиях не выявило заметного улучшения психического благополучия или качества жизни после запрета, хотя сотрудникам школ стало немного меньше хлопот с телефонами. «Запреты на телефоны — одна из самых быстро распространяющихся образовательных мер, но причинно-следственных данных о её результатах не хватало», — объяснили авторы. Иными словами, правила вводили охотно, а проверяли их последствия куда менее энергично. Чтобы восполнить пробел, учёные провели рандомизированное контролируемое исследование в штате Одиша на востоке Индии. В регионе живёт более 40 миллионов человек, а смартфонами владеют свыше 70% молодых людей в возрасте от 15 до 29 лет. Для колледжных кампусов телефон здесь не экзотика, а привычный спутник. Эксперимент прошёл в весеннем семестре 2024 года, с февраля по май. В нём участвовали 16 683 студента, 742 преподавателя и 2 305 учебных курсов в десяти вузах. Средний возраст студентов — 19,4 года; участникам было от 16 до 22 лет. Женщины составляли 35,5% выборки. План исследования зарегистрировали заранее, а данные для его воспроизведения выложили в открытый доступ. Исследователи заказали около тысячи деревянных ящиков для телефонов и установили их во всех аудиториях десяти вузов. Поскольку помещения использовали разные группы, ящики были повсюду. Различие между группами состояло не в наличии ящика, а в том, требовали ли преподаватели им пользоваться. Учёные распределяли не отдельных студентов, а подразделения «факультет или кафедра — курс обучения». Из 420 таких групп 198 попали в условие запрета, остальные составили контрольную группу. Поэтому участники экспериментальной группы сталкивались с одним и тем же правилом почти на всех занятиях в течение семестра. В аудиториях с запретом студентам предписывали класть телефоны в ящик в начале каждой лекции. Исключения допускались при подтверждённой чрезвычайной ситуации или необходимости ухаживать за близким. Контрольная группа пользовалась телефонами как обычно. За ходом эксперимента в каждом вузе следил штатный ассистент исследователей вместе с назначенным координатором из числа преподавателей. Оценки подросли — но не до небес Результаты собирали из трёх источников. Исследователи получили официальные данные о посещаемости и средний балл за семестр — GPA, то есть обобщённую оценку успеваемости. Их сравнивали с показателями до эксперимента. Основную часть итоговых оценок составляли экзамены, составленные внешними специалистами и проверенные вслепую, без доступа проверяющих к данным о студенте. Кроме того, 2 557 студентов дважды за семестр отвечали на вопросы об отношении к запрету, самочувствии и цифровых привычках. Ассистенты также проводили случайные наблюдения: ненадолго заглядывали в аудитории через окна или дверные проёмы, не прерывая занятия. Наука иногда выглядит именно так — деревянный ящик и человек у двери, который старается не выглядеть подозрительно. После учёта оценок за предыдущий семестр студенты из аудиторий без телефонов в среднем получили более высокие итоговые GPA, чем участники контрольной группы. Разница составила 0,073 стандартного отклонения. Эта статистическая мера показывает, насколько сдвинулись результаты относительно обычного разброса оценок. Цифра не означает, что каждый студент прибавил одинаковое количество баллов. Чтобы оценить масштаб, авторы сравнили результат с другими образовательными мерами. Медианный эффект в целом по рандомизированным исследованиям образования составляет около 0,10 стандартного отклонения, а в крупных экспериментах — примерно 0, Изменения учебных программ и программы подготовки учителей обычно дают эффект от 0,05 до 0,20; разница между средним и очень хорошим учителем оценивается примерно в 0, Итак, запрет дал результат ниже медианного для образовательных экспериментов, но выше типичного эффекта крупных исследований. Это заметное улучшение, однако не революция, которая одним ящиком отменяет все проблемы образования. Авторы называют меру потенциально недорогой и особенно полезной для тех, кому поддержка нужнее всего, но предостерегают от представления о ней как о «серебряной пуле». Выигрыш распределился неравномерно. Он был сосредоточен среди студентов с оценками ниже медианы в начале семестра и среди первокурсников. Небольшой эффект также обнаружили у учащихся не по направлениям STEM — естественным наукам, технологиям, инженерии и математике. У студентов с оценками выше медианы, магистрантов и аспирантов, а также учащихся STEM-направлений различия между группами были близки к нулю и статистически значимыми не стали. Авторы проверили и распределение оценок. В обеих группах разброс результатов за семестр увеличился, но в аудиториях без телефонов — менее резко. Оценки также стали меньше скучиваться вокруг узкого набора значений. Это описывает концентрацию оценок, а не служит самостоятельным доказательством снижения неравенства. Если сравнивать студентов по месту в распределении результатов, учащиеся из группы запрета чаще показывали более высокие оценки на большей части шкалы, причём заметнее всего преимущество было у тех, кто учился слабее. Посещать занятия чаще студенты не стали: анализ общих и покурсовых данных не выявил устойчивого влияния запрета на посещаемость. Значит, рост оценок, вероятно, связан не с внезапной любовью к расписанию, а с тем, что происходило внутри аудитории. Результат согласуется с более ранним экспериментом, похожим на учебное занятие. В нём хуже справлялись с тестом на понимание студенты, которые держали телефон при себе, тревожились из-за невозможности им воспользоваться или отвлекались на сообщения. Самое сильное ухудшение проявлялось через 10–15 минут после начала занятия. Но тот эксперимент проверял кратковременное запоминание после имитации лекции, а не результаты экзаменов за семестр в реальных вузах. Данные дополняют друг друга, но это не одно и то же исследование. Запрет понравился даже тем, кто сначала мог бы возмутиться Опросы показали неожиданный для авторов сдвиг: к концу семестра студенты, учившиеся без телефонов, чаще поддерживали ограничения и считали их полезными, чем участники контрольной группы. Им предлагали выбрать один из пяти вариантов: запрет на весь день, запрет только на лекциях, зоны, где телефоны разрешены, ограничения приложений или отсутствие правил. Студенты из группы запрета реже выбирали вариант «никаких ограничений», а предпочтения заметнее всего смещались в сторону запрета на весь день. Поддержка правила и вера в его пользу были выражены сильнее у девушек и у более вовлечённых студентов, которые обычно сидят ближе к преподавателю. Здесь есть занятный парадокс: в оценках больше всего выиграли слабее успевавшие, а сильнее поддерживали запрет более мотивированные студенты. По предположению авторов, именно им спокойная и сосредоточенная аудитория могла быть особенно заметна. При этом по большинству других показателей статистически значимых различий между группами не обнаружили. Запрет не изменил заметным образом субъективное ощущение отвлечения, восприятие собственного обучения, благополучие, учебную мотивацию, общее время использования телефона, частоту его появления в кампусе или онлайн-травлю. Были и небольшие сдвиги. Студенты из группы запрета чуть чаще испытывали страх что-то упустить — знакомое многим чувство, будто без экрана в мире непременно происходит что-то важное. Во время лекций они немного реже пользовались другими электронными устройствами. Среди мужчин в группе запрета отмечались небольшие увеличения страха упустить новости, общего экранного времени и субъективного ощущения отвлечения по сравнению с мужчинами из контрольной группы. Наблюдения из дверных проёмов показали, что в аудиториях без телефонов студенты реже вели себя шумно и меньше отвлекались на разговоры не по теме. Преподаватели, судя по наблюдениям, активнее работали с учебными материалами и чаще поддерживали внимание группы. Это не означает, что в классах творился хаос: дополнительная активность могла быть просто частью контроля за соблюдением правила. При этом даже преподаватели, которым запрет формально не адресовался, реже пользовались собственными телефонами во время занятий. «Мы ожидали, что студенты будут недовольны. Рост поддержки правила стал для нас сюрпризом», — отметили исследователи. Они также обратили внимание, что преподаватели стали реже заглядывать в телефоны и, по наблюдениям, больше включались в лекции. Однако был и странный результат: внешние наблюдатели оценивали студентов в аудиториях без телефонов как более отвлечённых, чем студентов в контрольной группе. Авторы предполагают, что телефон — это тихий источник отвлечения, который легко не заметить. Когда его убирают, внимание может переключиться на окружающий шум и происходящее вокруг — а это уже проще увидеть человеку, заглянувшему в окно. Что исследование не доказывает Авторы предлагают два возможных объяснения роста оценок. Во-первых, без телефона рабочая память — способность удерживать и обрабатывать информацию прямо сейчас — может быть свободнее для лекционного материала. Во-вторых, правило работает как заранее установленное обязательство: студенту проще сопротивляться цифровым соблазнам, когда телефон уже лежит в ящике, а не манит с парты. Объяснить результат тем, что преподаватели стали несправедливо завышать оценки, маловероятно. В системе централизованного оценивания Одиши от 60% до 80% итоговой отметки по курсу составляют внешние экзамены с анонимной проверкой. Особенно показательно, что эффект проявился в некоторых не-STEM-дисциплинах: там внешние экзамены дают 80% итоговой оценки, а у преподавателей остаётся меньше свободы при выставлении баллов. Но переносить выводы на все школы и страны стоит осторожно. Эксперимент проводили в вузах восточной Индии, где студенты уже прошли отбор. Между тем большая часть споров о запретах касается начальных и средних школ. Поскольку сильнее всего выиграли первокурсники и студенты с более низкими результатами, эффект у школьников может оказаться больше, считают авторы, — но это пока гипотеза, которую нужно проверять отдельно. Результаты могут отличаться и в более богатых странах, где на занятиях часто используют ноутбуки, планшеты и умные часы. Кроме того, исследование проверяло только запрет на время лекций: между занятиями студенты получали телефоны обратно. Это не то же самое, что запрет «от звонка до звонка», который может иначе повлиять на общение, самочувствие и повседневные цифровые привычки. Есть и ограничения измерений. Исследователи не располагали данными, связывающими конкретных преподавателей с отдельными курсами, поэтому не смогли полностью исключить небольшие изменения в той части оценки, которую выставляли внутри курса. А наблюдения в аудиториях были разведочными: наблюдателям не сообщали, где действует запрет, но догадаться можно было по наличию телефонов на партах или деревянных ящиков. Главный риск — превратить результаты в лозунг «экраны — враг». Авторы отдельно предупреждают: у цифровых устройств есть и вред, и польза, а их исследование не оценивало образовательные технологии в целом. Вывод уже и прозаичнее: непродуктивное использование телефона, которое отвлекает во время лекции, может ухудшать успеваемость. Из этого не следует, что правильно разработанная образовательная технология тоже вредна. Дальше исследователи хотят изучить ограничения на уровне всей школы и проверить, что происходит с учениками младшего возраста. Им важно понять, влияют ли запреты на благополучие и травлю за пределами аудитории — например, в столовой или коридоре. Отдельный вопрос — искусственный интеллект: некоторые школы и правительства уже ограничивают доступ к ИИ-инструментам, опасаясь, что они мешают учиться и отвлекают. Исследования возможного вреда существуют, но для обоснованных правил в отношении специально созданных образовательных ИИ-инструментов данных пока недостаточно. Работа называется Phones impede learning: Evidence from a massive phone-free classroom experiment — «Телефоны мешают учёбе: данные масштабного эксперимента в аудиториях без смартфонов». Её авторы — Alp Sungu, Pradeep Kumar Choudhury и Andreas Bjerre-Nielsen. Вывод не в том, что деревянный ящик спасёт образование. Скорее, иногда самый технологичный способ помочь студенту — на время лекции убрать технологию под крышку.

Просил привязать его к кровати: необычный случай тревожного расстройства у пожилого мужчины

Просил привязать его к кровати: необычный случай тревожного расстройства у пожилого мужчины

71-летний фермер из Индии во время приступов сильной тревоги просил родственников связать его верёвками. Для него это было не наказанием и не странной семейной традицией, а способом унять невыносимое внутреннее беспокойство. Описавшие этот случай психиатры подчёркивают: у пожилых людей тревожное расстройство иногда проявляется так необычно, что его можно спутать с психозом, деменцией или неврологическим заболеванием. Случай опубликован в журнале The Primary Care Companion for CNS Disorders. Авторы напоминают: генерализованное тревожное расстройство — это постоянное, трудно контролируемое беспокойство о повседневных вещах. Оно может сопровождаться паническими приступами — внезапными волнами сильного страха и физического напряжения. Молодые пациенты чаще говорят, что им страшно или тревожно. Пожилые нередко описывают телесные ощущения и переживания о здоровье: тревога словно надевает халат соматического заболевания. Но сильное возбуждение и необычное поведение у пожилого человека требуют тщательной проверки. Врачи должны исключить психоз — потерю контакта с реальностью, например бред или галлюцинации, — и делирий, внезапное помрачение сознания, которое часто возникает из-за физической болезни. Похожие проявления бывают и при нейрокогнитивных расстройствах, включая деменцию, при которой постепенно ухудшаются память и мышление. Есть и ещё одно состояние — акатизия: мучительное внутреннее беспокойство, из-за которого человеку трудно усидеть на месте. Чаще всего она развивается как побочный эффект некоторых психиатрических препаратов, блокирующих действие дофамина. Поэтому история приёма лекарств в таких случаях — не скучная формальность, а важная часть диагностики. Случай описала команда психиатров, лечившая пациента в Нью-Дели. Среди авторов — Om Prakash, профессор психиатрии и руководитель отделения гериатрического психического здоровья Института поведенческих наук и смежных дисциплин, а также Shreyashi Koner, Amit Khanna, Mustafa Ali и Muskan Bansal. Авторы искали в медицинской базе PubMed англоязычные публикации за период с 1950 года по май 2026-го и не нашли сопоставимых описаний пожилых пациентов с тревогой, которые добровольно просили связать их верёвками. По мнению исследователей, знание о таких необычных проявлениях может помочь врачам быстрее распознавать тревожное расстройство. Пациент был женат, исповедовал индуизм, жил в сельской местности Индии и работал фермером. Он получил образование до средней школы и жил в большой семье вместе с несколькими поколениями родственников — распространённый в Южной Азии уклад. В клинику он обратился в январе 2026 года. В истории болезни указано, что постепенно усиливавшиеся симптомы начались примерно в феврале 2025-го. При этом повторяющиеся приступы сильного внутреннего страдания, по описанию, возникали ещё с середины 2024 года. Волнения касались здоровья, денег, благополучия семьи и будущего. Мужчина плохо спал, постоянно беспокоился, что не полностью опорожняет кишечник и мочевой пузырь, и не мог спокойно сидеть. Психическое напряжение превращалось в непрерывное движение — организм, похоже, решил, что неподвижность отменили распоряжением сверху. Приступы случались один-два раза в день и продолжались от 30 до 45 минут. Мужчина ходил взад-вперёд, не мог усидеть на месте и боялся, что серьёзно болен. Во время таких эпизодов он выпивал от четырёх до семи литров воды в день — примерно от одного до почти двух галлонов — и говорил, что после этого ему ненадолго становилось легче. Но самым необычным было другое: он снова и снова просил родных привязать его к кровати. По его словам, только неподвижность приносила внутреннее спокойствие. Врачи не обнаружили суицидальных намерений, самоповреждений и психотических симптомов. Ранее мужчина не принимал препараты, блокирующие дофамин и способные вызвать акатизию. Оценка его эмоциональной и социальной ситуации выявила давние супружеские разногласия, одиночество — несмотря на жизнь в большом семейном доме — и сильный страх зависимости от других, старения и смерти. Во время психического обследования пациент выглядел тревожным и беспокойным, постоянно сосредотачивался на телесных ощущениях, но говорил связно и последовательно. По тесту Mini-Mental State Examination, который используют для первичной оценки памяти и мышления, он набрал 28 баллов из Результат свидетельствовал о сохранных когнитивных функциях и помог исключить делирий и деменцию. Анализы крови, уровень электролитов и гормонов, а также обследование мочевыводящей системы не выявили существенных отклонений. Исключением стало доброкачественное увеличение предстательной железы — нераковое разрастание ткани простаты. Для его лечения назначили тамсулозин в дозе 0,4 миллиграмма в день. По критериям 11-го пересмотра Международной классификации болезней врачи диагностировали генерализованное тревожное расстройство с паническими приступами. Пациента госпитализировали на четыре недели для комплексного лечения. Ему назначили эсциталопрам, постепенно увеличив дозу до 15 миллиграммов в день, а на первое время добавили лоразепам, чтобы уменьшить острые симптомы. Эсциталопрам — антидепрессант, который принимают ежедневно и используют, в частности, при хронической тревоге. Лоразепам действует быстрее и применяется кратковременно, пока начинает работать основное лечение. Одними таблетками дело не ограничилось. Пациента обучили прогрессивной мышечной релаксации Джекобсона: нужно поочерёдно напрягать и расслаблять разные группы мышц, чтобы снизить физическое напряжение. В программу также включили эрготерапию — помощь в организации повседневных занятий, — чтобы мужчина меньше зацикливался на телесных ощущениях. На семейных встречах обсуждали способы общения, привычку постоянно искать заверения и то, как близкие могут поддерживать пациента без усиления его тревоги. Состояние отслеживали с помощью шкалы тревоги Гамильтона. Показатель выше примерно 30 баллов обычно соответствует тяжёлой тревоге, а результат в районе середины подросткового диапазона — лёгким симптомам. За четыре недели оценка пациента снизилась с 40 до 17 баллов. Он стал пить значительно меньше воды и перестал просить привязать его к кровати. Перед выпиской врачи составили план профилактики рецидива: поддержка семьи, распорядок дня, общение с людьми и регулярные контрольные визиты. Авторы трактуют просьбы о связывании как неэффективный способ справиться с сильным эмоциональным и телесным возбуждением. В отличие от случаев, связанных с психозом или делирием, мужчина сознательно хотел обездвижить себя, потому что это приносило субъективное облегчение. Правильная диагностика помогла не приклеить к необычному поведению неверный ярлык и подобрать лечение тревожного расстройства. Подробные описания отдельных случаев полезны: они знакомят врачей с редкими проявлениями, которые крупные клинические исследования могут просто не заметить. Но один пациент — не доказательство того, что так ведут себя все пожилые люди с тревогой. Такое наблюдение не позволяет установить причинно-следственную связь и понять, какой именно компонент комплексного лечения помог больше всего. Неизвестно и то, сохранился ли результат в долгосрочной перспективе. Статья опубликована под названием “Bound for Calmness: Voluntary Rope-Tying Behavior in Late-Life Generalized Anxiety Disorder”. Её авторы — Om Prakash, Shreyashi Koner, Amit Khanna, Mustafa Ali и Muskan Bansal.

Трамп сказал одно, Роган и Карлсон — другое: почему республиканцы услышали своих

Трамп сказал одно, Роган и Карлсон — другое: почему республиканцы услышали своих

Республиканцы обычно охотно следуют за Дональдом Трампом — даже когда он занимает непопулярную позицию. Но у этой политической преданности, как выяснилось, есть предел. Эксперименты, опубликованные в журнале Public Opinion Quarterly, показали: критика со стороны демократов почти не повлияла на отношение сторонников Трампа к скандалу вокруг документов Джеффри Эпштейна. А возражения консервативных медиаперсон Джо Рогана и Такера Карлсона примерно вдвое ослабили влияние Трампа на мнение избирателей и снизили его рейтинги одобрения. Вывод не столько в том, что республиканцы внезапно перестали слушаться лидера. Скорее, слепая преданность иногда выглядит слепой просто потому, что рядом нет оппонента, которому доверяют. Когда избиратели подстраиваются под лидера Демократия предполагает политическую подотчётность: граждане следят за действиями избранных чиновников и могут лишить их поддержки, если те поступают вопреки общественным ожиданиям. В реальности исследования нередко обнаруживают обратное — так называемое лидерство мнений. Избиратели меняют собственные взгляды, подгоняя их под позицию политика, которого поддерживают. Так, полевой эксперимент 2015 года с законодателями штатов США и их избирателями показал: когда депутаты письменно высказывались по вопросам, где их позиция расходилась с прежними взглядами граждан, избиратели чаще перенимали мнение депутатов, чем начинали оценивать их хуже. Дональд Трамп стал, пожалуй, самым наглядным примером этой закономерности. В эксперименте 2018 года республиканцы меняли взгляды вслед за заявлениями, приписанными Трампу, независимо от того, были эти заявления консервативными или либеральными. А продольное исследование сторонников Хиллари Клинтон и Трампа в 2021 году показало: сторонники обоих кандидатов приписывали любимому политику собственные ценности, но со временем именно сторонники Трампа меняли свои моральные убеждения, чтобы они больше соответствовали их представлению о нём. Комментаторы и политологи иногда называют отношения Трампа с его базой «культом личности»: мол, преданные сторонники принимают его решения без вопросов. Однако критика со стороны противоположной партии обычно не разрушает такую лояльность. Исследование опросов и политических сигналов 2020 года даже показало, что заявления демократов могут вызывать обратный эффект: республиканцы ещё крепче держатся партийной позиции. Проверить, есть ли у лояльности предел, непросто. Партийные лидеры обычно поддерживают то, чего уже хотят их избиратели; из-за малозначимых вопросов редко возникает повод для бунта; а влиятельные представители той же партии нечасто публично выступают против своего лидера. На этот раз повод нашёлся — и был достаточно громким, чтобы его услышали даже те, кто предпочитает новости в исполнении любимого политика. Документы Эпштейна как проверка на лояльность Исследователи Лав Кристенсен, старший преподаватель кафедры политологии Гётеборгского университета и доцент Орхусского университета, и Маттиас Агерберг, старший преподаватель кафедры политологии Гётеборгского университета, изучили спор о публикации документов, связанных с финансистом Джеффри Эпштейном. Речь идёт о материалах, касающихся сети сексуальной эксплуатации, которую связывали с Эпштейном: судебных документах, журналах полётов и списках его знакомых и посетителей его объектов. Во время президентской кампании 2024 года Трамп выражал сочувствие идее опубликовать эти материалы. В 2025-м он изменил позицию и назвал требования прозрачности «мистификацией, начатой демократами». Это плохо сочеталось с его давним популистским обещанием разоблачать коррупцию элит и шло против мнения примерно двух третей республиканцев, выступавших за публикацию документов в опросе октября 2025 года. Кроме того, Трампа критиковали консервативные медийные фигуры, прежде его поддерживавшие: ведущий подкастов Джо Роган и комментатор Такер Карлсон публично призывали обнародовать материалы. Исследователи объяснили, что этот случай позволял проверить, последуют ли республиканцы за Трампом по вопросу, широко обсуждавшемуся в СМИ и важному для многих из них. Если бы они поддержали его независимо от позиции по документам Эпштейна, это стало бы весомым свидетельством того, что партийная преданность мешает избирателям призывать лидера к ответу. Учёные провели два заранее зарегистрированных опросных эксперимента — в сентябре и октябре 2025 года, до решения Трампа в конце ноября опубликовать документы. Данные для повторения анализа и документация были выложены в открытый доступ. Хотя первый эксперимент провели в конце октября, то есть позже второго, в статье его описали раньше: он измерял влияние Трампа без конкурирующих аргументов. Исследование намеренно провели позднее как заранее зарегистрированное повторение предварительного эксперимента, чтобы оба основных исследования статьи были зарегистрированы до анализа результатов. Участников набирали через онлайн-платформу Cint. Это были взрослые жители США, в профилях которых они указывали республиканскую принадлежность. В анализ включили только тех, кто согласился участвовать, подтвердил свою партийную идентичность в самом опросе и прошёл заранее предусмотренную проверку внимательности. До начала эксперимента участники также отвечали, считают ли они себя частью движения MAGA — «Сделаем Америку снова великой». Что произошло, когда Трамп говорил один В первом эксперименте участвовали 2 567 республиканцев; в основной части анализа по документам Эпштейна использовали ответы 2 522 человек. Участникам показывали одно из трёх: настоящее заявление Трампа против публикации документов, его более раннее заявление в пользу публикации или отсутствие заявления. Затем люди оценивали поддержку раскрытия материалов по семибалльной шкале. Для сравнения исследователи провели параллельный эксперимент о военной помощи Украине — в нём было 2 516 наблюдений. Участникам показывали реальные заявления Трампа за или против такой помощи. На фоне отсутствия возражений заявления Трампа меняли мнение республиканцев в нужном ему направлении. По сравнению с контрольной группой его аргумент против публикации снижал поддержку раскрытия документов на 0,44 пункта из семи. Заявление в поддержку публикации повышало её на 0,16 пункта. Менялась не только сила убеждений. Доля республиканцев, выступавших против публикации, выросла примерно с 10% после заявления Трампа в её поддержку до 22% после заявления против. В эксперименте об Украине высказывания Трампа меняли поддержку военной помощи примерно на 0,37 пункта в ту или другую сторону. Иными словами, без конкурирующих голосов его влияние на спор о документах Эпштейна было примерно таким же, как на вопрос внешней политики. Но первый эксперимент не отражал реальную ситуацию, в которой Трампу возражали, и не позволял понять, наказывают ли избиратели лидера за его позицию. Поэтому во втором исследовании участникам показывали конкурирующие аргументы и измеряли одобрение действий Трампа. В нём участвовали 5 488 республиканцев; в каждом из двух основных анализов было около 5 480 ответов. Опрос распределял участников по шести условиям: без заявления; заявление Трампа против публикации; либо то же заявление вместе с одним из четырёх возражений в пользу раскрытия документов. Возражения приписывались демократам Хакиму Джеффрису и Ро Ханне, республиканцам Томасу Масси и Джеймсу Комеру, консервативным ведущим Джо Рогану и Такеру Карлсону либо неопределённым «многим людям». Последний вариант был исследовательским, не основным. Ни одно возражение не нападало лично на Трампа. Все сводились к тому, что публикация нужна в интересах общества и для восстановления доверия. Сообщения демократов, республиканцев и анонимных сторонников были сформулированы примерно одинаково, за исключением имён и партийной принадлежности. В варианте с Карлсоном и Роганом использовали прямые цитаты и более резкую манеру, характерную для альтернативных медиа, чтобы передать их публичный стиль. Помимо поддержки публикации материалов, исследователи измеряли два дополнительных показателя: одобрение действий Трампа именно по вопросу Эпштейна и общий уровень одобрения Трампа. Демократы не убедили, свои медиазвёзды — смогли Если заявление Трампа против публикации оставалось без ответа, поддержка раскрытия документов снижалась, как и в первом эксперименте. При этом его одобрение — как по этому вопросу, так и в целом — не падало по сравнению с контрольной группой. Возражения демократов не дали статистически значимого эффекта: ни взгляды республиканцев на публикацию, ни их одобрение Трампа заметно не отличались от результатов в группе, где он говорил один. Критика со стороны республиканцев Томаса Масси и Джеймса Комера действовала слабо. По сравнению с контрольной группой она снижала одобрение действий Трампа по вопросу Эпштейна на 0,16 пункта. Но при прямом сравнении с группой, где Трамп выступал без возражений, влияние критики на поддержку публикации и одобрение президента не было статистически значимым. Иначе сработали Роган и Карлсон. Их возражения примерно вдвое сократили влияние Трампа на мнение республиканцев: поддержка публикации выросла на 0,20 пункта по сравнению с группой, где его позиция против раскрытия документов звучала без ответа. Правда, мнение участников всё равно частично сдвигалось в сторону позиции Трампа относительно контрольной группы. Даже авторитетный оппонент — не кнопка «отменить убеждение», а скорее тормоз, который наконец кто-то додумался нажать. Избиратели также хуже оценивали Трампа. По сравнению с группой, слышавшей только его заявление, одобрение его действий по вопросу Эпштейна снизилось на 0,29 пункта из семи. Общее одобрение упало на 0,15 пункта, но это изменение не достигло принятого уровня статистической значимости. Если сравнивать с контрольной группой без заявлений, одобрение действий Трампа по этому вопросу снизилось на 0,35 пункта, а общее одобрение — на 0,22 пункта. Доля республиканцев, одобрявших его действия в связи со скандалом, уменьшилась на 9 процентных пунктов; доля одобрявших Трампа в целом — на 8 пунктов. По словам авторов, последствия вышли за рамки одного вопроса и повлияли на то, как республиканцы оценивали Трампа в целом. Анонимное возражение дало неоднозначный результат. Оно не ослабило влияние Трампа на политические взгляды и статистически значимо не отличалось от ситуации, когда он говорил без оппонентов. Но по сравнению с контрольной группой доля одобрявших Трампа в целом снизилась примерно на 7 процентных пунктов — почти столько же, сколько в варианте с Роганом и Карлсоном. Авторы предполагают, что это могло быть случайным колебанием выборки или следствием того, что участники сами догадались, кто стоит за аргументом. MAGA тоже умеет спорить с Трампом Чтобы проверить, исходила ли критика главным образом от менее преданных сторонников, исследователи отдельно рассмотрели примерно половину участников, назвавших себя республиканцами MAGA. По другим показателям эта группа была заметно лояльнее Трампу. Например, 72% сторонников MAGA считали, что выборы 2020 года были украдены, против 42% среди остальных республиканцев. Почти вдвое больше сторонников MAGA полагали, что Трамп должен снова баллотироваться. Но в вопросе публикации документов Эпштейна обе группы были похожи: раскрытия материалов хотели 82% сторонников MAGA и 85% остальных республиканцев. Когда Трамп выступал без возражений, сторонники MAGA следовали его указаниям по вопросу публикации как минимум не слабее, а иногда немного сильнее общей выборки. Но за выступление против раскрытия документов они наказывали его заметнее, чем другие республиканцы: общее одобрение Трампа среди сторонников MAGA снижалось во всех условиях, где участникам показывали его позицию против публикации, даже если он говорил один. Самое сильное падение и следования за Трампом, и одобрения вызвало возражение Рогана и Карлсона. По оценке авторов, в этом вопросе сторонники MAGA вели себя даже немного больше как избиратели, оценивающие конкретную позицию, чем остальные республиканцы. Это не исключает существования внутри движения меньшей группы людей, которые поддерживают Трампа безусловно. Исследователи назвали неожиданным результат, согласно которому сторонники MAGA, несмотря на более сильную идентификацию с движением, оказались не менее, а порой и более готовы призвать Трампа к ответу по вопросу Эпштейна. Сильная принадлежность к MAGA, по их словам, не обязательно означает безоговорочную преданность Трампу. Как менялось представление о самом скандале Авторы изучили более 5 300 письменных ответов участников второго эксперимента. Люди своими словами объясняли, почему, по их мнению, Трамп поступил именно так. Ответы классифицировали с помощью языковой модели искусственного интеллекта. На вручную проверенной подвыборке из 293 ответов точность классификации составила 98%; оставшиеся возможные ошибки учли статистически. После заявления Трампа без возражений доля участников, считавших скандал вокруг Эпштейна неважным или отвлекающим внимание, выросла на 8,4 процентного пункта по сравнению с контрольной группой. Возражение демократов не помешало этому сдвигу. Когда к словам Трампа добавили возражение Рогана и Карлсона, рост доли тех, кто считал скандал неважным, оказался значительно меньше: на 1,3 пункта выше контрольной группы. Эта разница уже не была статистически значимой. Иначе говоря, убедительное возражение не только мешало людям менять мнение вслед за Трампом, но и затрудняло попытку объявить сам вопрос пустяком. Почему консервативные медийные фигуры добились большего, чем избранные законодатели? Авторы опираются на теорию политического убеждения: возражение сильнее действует, когда аудитория знает говорящего и верит, что тот разделяет её тревоги. В дополнительном исследовательском опросе 537 республиканцев, проведённом в середине октября 2025 года, наиболее заметным различием оказалась узнаваемость. Примерно 70% участников знали Рогана и Карлсона; Комера или Масси — около трети. Участники также чаще считали, что ведущие разделяют их обеспокоенность документами Эпштейна, чем демократы. По сравнению с Масси и Комером преимущество Рогана и Карлсона было небольшим. При этом они не казались участникам более близкими по тревогам, чем сам Трамп или республиканцы в Конгрессе в целом. Вопросы об отдельных законодателях задавали 409 участникам этого дополнительного опроса. В конце ноября 2025 года, уже после завершения экспериментов, Трамп изменил позицию и согласился опубликовать документы, а не блокировать их раскрытие. По трактовке авторов, он, вероятно, решил, что политическая цена отказа слишком высока. Это согласуется с результатами экспериментов: несогласие внутри собственного лагеря может обойтись лидеру дороже, чем критика противников. Почему критика «своих» весит больше Бессилие демократов в этом эксперименте перекликается с более ранним исследованием реакции американцев на федеральное уголовное преследование Трампа. Тогда риторические атаки на расследование не оказали статистически значимого влияния на общественное мнение. Юридические аргументы в защиту преследования уменьшали поддержку Трампа среди его противников, но усиливали неприязнь его сторонников к прокурору. Однако то исследование касалось уголовного дела, а не политической позиции, которую оспаривали представители консервативного лагеря. Это различие помогает понять, почему внутреннее возражение сработало, а критика извне — почти нет. Авторы подчёркивают: даже влиятельных и харизматичных политиков сторонники могут призывать к ответу, но для этого им нужен оппонент, которому они доверяют. В поляризованной системе, такой как американская, эффективная оппозиция иногда должна возникать внутри собственного идеологического лагеря лидера. На первый взгляд, безоговорочная лояльность может казаться доказательством слепой преданности. Но она может объясняться и нехваткой убедительных голосов, способных возразить. Когда с лидером спорят люди, которым избиратели доверяют, даже верные сторонники оказываются готовы его критиковать. Не революция, конечно, но для политики, где все давно привыкли к покорному хору, уже вполне заметный сбой. Ограничения исследования У экспериментов есть важные ограничения. Возражение Рогана и Карлсона включало прямые цитаты и более резкую риторику, тогда как сообщения конгрессменов были единообразными и формальными. Поэтому исследование проверяло эффект реалистичного сочетания личности говорящих и их стиля, но не позволяло точно разделить, что именно сработало сильнее — узнаваемость комментаторов или манера их высказываний. Кроме того, спор об Эпштейне создавал необычно благоприятные условия для политической подотчётности: его широко освещали СМИ, республиканцы уже в значительной степени поддерживали прозрачность, а видные правые ведущие открыто выступали против позиции Трампа. По менее заметным вопросам, где консервативные медийные фигуры молчат или повторяют слова Трампа, партийной лояльности может почти ничто не мешать. Когда проходили опросы, дискуссия о документах уже широко освещалась. Поэтому эксперименты измеряли дополнительный эффект от того, что участникам показывали позиции влиятельных лиц, а не убеждение людей по незнакомой теме. Дополнительный опрос об узнаваемости и совпадении взглядов проводился на отдельной исследовательской выборке, а не среди участников второго эксперимента. Все три выборки набирались через онлайн-панель с добровольным участием и не взвешивались, то есть не были случайной выборкой всех республиканцев США. При этом их демографический состав в целом был близок к невзвешенной выборке республиканцев в исследовании American National Election Studies 2024 года. Авторы считают, что дальнейшие исследования должны выяснить, что делает политическую оппозицию убедительной в разных вопросах и при разных лидерах — особенно в поляризованных демократиях. Исследование «Культ личности или отсутствие конкуренции? Определение влияния Трампа на республиканских сторонников на критическом примере» подготовили Лав Кристенсен и Маттиас Агерберг.

Уколы для диабета, меньше алкоголя и больше спокойствия: что на самом деле показало исследование GLP-1

Уколы для диабета, меньше алкоголя и больше спокойствия: что на самом деле показало исследование GLP-1

Препараты GLP-1, которые назначают при диабете 2-го типа и ожирении, связаны с более умеренным употреблением алкоголя и более строгим соблюдением рекомендаций по питанию. К такому выводу пришли авторы исследования, опубликованного в журнале Addictive Behaviors. Почти год они наблюдали за пациентами, получавшими обычную медицинскую помощь в Испании. Участники также чаще сообщали, что чувствуют себя спокойно и умиротворённо. Но общее состояние психического здоровья заметно не изменилось, а регулярная физическая активность к концу наблюдения не выросла статистически значимо. Иными словами, образ жизни не перестроился по принципу «раз начали лечение — теперь всё только лучше». Организм, как выяснилось, не подписывал такой договор. Что такое препараты GLP-1 Агонисты рецепторов глюкагоноподобного пептида-1 (GLP-1) — это класс лекарств, к которому относятся, например, semaglutide и dulaglutide. Они имитируют действие гормона, который естественным образом выделяется в кишечнике после еды. Препараты стимулируют выработку инсулина, замедляют пищеварение и усиливают чувство сытости. Их широко назначают для снижения уровня сахара в крови при диабете 2-го типа и для контроля веса при ожирении. Рецепторы GLP-1 есть не только в органах, связанных с пищеварением и аппетитом, но и в мезолимбической системе мозга. Эта сеть участвует в обработке удовольствия, мотивации и вознаграждения, в том числе с помощью дофамина. В экспериментах на животных активация таких рецепторов ослабляла выбросы дофамина, вызванные веществами, вызывающими зависимость, и снижала стремление животных искать алкоголь. Отсюда и интерес исследователей: могут ли препараты, влияющие на обмен веществ, менять привычки, связанные с вознаграждением? Пока ответ осторожный — возможно, но доказательства ещё собираются. В 2025 году рандомизированное клиническое исследование показало, что у людей с диагностированным расстройством, связанным с употреблением алкоголя, девять недель приёма низкой дозы semaglutide уменьшили тягу к спиртному и количество выпитого в лабораторном тесте по сравнению с плацебо. А в опросе жителей США, опубликованном в 2026 году, около 44% употреблявших алкоголь сообщили, что стали пить меньше в первые три месяца после начала лечения препаратом GLP- Однако клинические испытания обычно изучают людей, которые обращаются за помощью из-за алкогольной зависимости, а наблюдательные исследования повседневной медицинской практики чаще опираются на старые записи в картах или разовые опросы. Поэтому до сих пор было мало данных о том, как со временем меняются алкогольные привычки, питание, физическая активность и настроение обычных пациентов, получающих лечение от диабета и ожирения. За кем наблюдали В новой работе José Seijas-Amigo и его коллеги повторно проанализировали данные испанского исследования SEVERAL. Seijas-Amigo возглавляет отделение клинических исследований кардиологии и интенсивной кардиологической помощи в Университетской клинической больнице Сантьяго-де-Компостела; он также связан с Институтом исследований здоровья Сантьяго-де-Компостела и Университетом Сантьяго-де-Компостела. Изначально проект был посвящён главным образом обмену веществ и безопасности лекарств, а не алкоголю и повседневному поведению. Поэтому авторы называют новый анализ поисковым: он помогает сформулировать гипотезы, но сам по себе не доказывает, что именно препарат вызвал обнаруженные изменения. В исследование вошли 135 взрослых с ожирением и диабетом 2-го типа из нескольких медицинских центров Испании. Они начинали или усиливали лечение препаратом GLP-1 в рамках обычной медицинской помощи. Средний возраст участников составлял около 62 лет, чуть больше половины были мужчинами. Средний индекс массы тела равнялся 36,2 — заметно выше порога 30, который используют для определения ожирения. У большинства также были дополнительные сердечно-сосудистые факторы риска, например повышенное давление или нарушения уровня холестерина. Лекарства назначали не случайным образом, как в контролируемом испытании, а по обычному решению врача. Примерно 35% пациентов получали dulaglutide, 31% — semaglutide в таблетках, 30% — инъекционный semaglutide, около 4% — liraglutide или exenatide. За 44 недели нежелательные реакции возникли у 43% участников. Более чем в четырёх случаях из пяти это были проблемы с пищеварением, в том числе тошнота. Из 58 пациентов с нежелательными реакциями четверо окончательно прекратили лечение. Авторы отдельно отметили совместную работу участников проекта SEVERAL, в том числе фармацевтов первичного звена, а также взаимодействие специалистов по кардиологии, метаболической медицине и зависимостям. По словам Seijas-Amigo, такой междисциплинарный подход его команда стремится развивать и дальше. Что изменилось за 44 недели Врачи оценивали привычки участников в начале исследования, а затем на 4-й, 12-й и 44-й неделях. Пациенты сообщали, сколько стандартных порций алкоголя обычно выпивают в день. В Испании одна такая порция соответствует 10 граммам чистого спирта — примерно небольшому бокалу вина или пива. Ответы разделили на три группы: от нуля до одной порции в день, две порции в день и больше двух. Уже до начала лечения употребление алкоголя в этой группе было невысоким. Среди 130 пациентов с полными данными 87,7% выпивали не больше одной стандартной порции в день, 6,9% — две, а 5,4% — больше двух. К последнему визиту доля участников в самой низкой категории выросла до 96,2%. Две порции в день указывали 3,8%, а тех, кто сообщал о более чем двух порциях ежедневно, не осталось. Это выглядит обнадёживающе, но есть важная оговорка: категория «ноль или одна порция» объединяла тех, кто не пил вовсе, и тех, кто выпивал по одной порции. Поэтому по этим данным нельзя понять, кто полностью отказался от алкоголя, а кто лишь немного сократил его количество. Соблюдение рекомендаций по питанию тоже улучшилось. В начале лечения о следовании назначенной диете сообщали 47,7% пациентов. На 4-й неделе показатель достиг 66,7%, а к 44-й неделе составил 63,2%. Улучшение сохранялось и после статистической поправки на пропущенные ответы. С физической активностью картина оказалась менее прямолинейной. В начале регулярные упражнения отмечали 43,9% участников, к 12-й неделе — 56,1%, а к 44-й показатель снизился до 50,4%. Разница между началом и концом наблюдения не была статистически значимой. Поправка на пропущенные данные результата не изменила. «Меня особенно заинтересовало, что разные привычки менялись неодинаково: мы увидели переход к меньшему употреблению алкоголя и более ответственное отношение к питанию, но устойчивого роста физической активности не обнаружили», — отметил Seijas-Amigo. По его словам, это говорит о том, что изменения поведения на фоне терапии GLP-1 нельзя свести к общему улучшению образа жизни. Возможны разные механизмы, но исследование их не проверяло. Спокойствия стало больше, но не настолько, чтобы объявлять победу В начале исследования и на 44-й неделе участники заполняли стандартизированные анкеты. Они оценивали общее психическое благополучие, тревогу и депрессивные симптомы, а также отдельные переживания последних недель: например, насколько часто человек чувствовал себя спокойным, подавленным или из-за эмоциональных трудностей справлялся с повседневными делами хуже обычного. Общие показатели психического здоровья за 44 недели существенно не изменились. Средний сводный балл вырос с 50,3 до 52,2, но статистически значимым это изменение не было. Оценка тревоги и депрессивных проблем также не показала значимого сдвига. Зато в дополнительном, поисковом анализе выделился один конкретный ответ: доля участников, которые чувствовали себя спокойно и умиротворённо всё или большую часть времени, выросла с 51,9% в начале лечения до 69,2% на 44-й неделе. Другие эмоциональные показатели дали менее убедительную картину. Сообщений о том, что человек сделал меньше, чем хотел, стало меньше, но результат оказался ровно на статистической границе. Снижение доли тех, кто работал с меньшим вниманием, чем обычно, не достигло статистической значимости. Чувство подавленности и уныния почти не изменилось. Кроме того, исследователи проверяли несколько эмоциональных показателей и не корректировали результаты с учётом множественных сравнений. При таком подходе отдельная находка может появиться случайно. Поэтому рост ощущения спокойствия следует воспринимать осторожно — как повод для дальнейшей проверки, а не как доказательство того, что препарат улучшает психическое здоровье. Связь — ещё не причина Снижение употребления алкоголя согласуется с результатами рандомизированного плацебо-контролируемого исследования взрослых с расстройством, связанным с употреблением алкоголя, и ожирением: там еженедельный semaglutide уменьшал число дней тяжёлого употребления. Но в том испытании участвовали люди с алкогольным расстройством, а испанская работа изучала обычные категории употребления среди пациентов с диабетом и ожирением. Похожий сигнал обнаружили и в исследовании медицинского регистра пациентов с алкогольным расстройством: приём semaglutide и liraglutide был связан с меньшим числом госпитализаций по причинам, связанным с алкоголем. Это не то же самое, что измерять самооценку ежедневного употребления, но направление наблюдений совпадает. Авторы предлагают несколько возможных объяснений. Снижение веса и улучшение контроля уровня сахара могут повышать удовлетворённость здоровьем и помогать закреплять более полезные привычки. Кроме того, сигналы GLP-1 в областях мозга, связанных с аппетитом, стрессом и вознаграждением, теоретически могут делать калорийную еду и алкоголь менее привлекательными. Но в этом исследовании не измеряли активность мозга, тягу к алкоголю или импульсивность. А поскольку не было группы пациентов, не получавших препарат, невозможно установить, что именно лекарства вызвали изменения. На поведение могли повлиять регулярные визиты к врачам, советы по образу жизни, само снижение веса или тошнота — не самый изящный, но вполне способный отбить аппетит побочный эффект. Есть и другие ограничения. Почти девять из десяти участников ещё до начала лечения выпивали не больше одной стандартной порции в день; в более высокие категории входили всего 16 человек. Исследователи не использовали клинические инструменты для выявления проблемного употребления алкоголя. Кроме того, данные относятся к людям старшего возраста с ожирением и диабетом 2-го типа в Испании и могут не описывать ни молодых людей, ни тех, кто обращается за лечением алкогольной зависимости. «Мы не можем определить, насколько именно люди сократили употребление алкоголя и привело ли это к значимой долгосрочной пользе для здоровья», — предупредил Seijas-Amigo. По его оценке, результаты интересны как клинический сигнал, но не свидетельствуют о большом лечебном эффекте. Особенно важно не перепутать сигнал с рекламой. Исследование не доказывает, что препараты GLP-1 лечат алкогольную зависимость. Авторы не рекомендуют принимать их ради сокращения употребления алкоголя вне уже установленных медицинских показаний. Биологически правдоподобные гипотезы всё равно должны пройти проверку в хорошо организованных рандомизированных клинических испытаниях. Что исследовать дальше Будущие работы должны специально отслеживать употребление алкоголя и психическое состояние. Подробные дневники употребления, проверенные шкалы тяги и биологические маркеры могли бы показать, влияют ли препараты GLP-1 непосредственно на привычки, связанные с системой вознаграждения, или изменения в основном возникают благодаря общему улучшению физического здоровья. Seijas-Amigo считает приоритетом рандомизированные испытания с клинически значимыми результатами: устойчивым отказом от алкоголя, профилактикой рецидивов и долгосрочной безопасностью. По его словам, такие исследования нужны независимо от того, кто их проводит — фармацевтические компании, больницы или университеты. Главное — получить надёжные, независимые и воспроизводимые данные. Учёные также изучают tirzepatide — более новый препарат для лечения диабета и снижения веса. Он воздействует не только на рецепторы GLP-1, но и на рецептор другого кишечного гормона, связанного с обменом веществ и аппетитом. В доклинических экспериментах на грызунах tirzepatide связывали с меньшим употреблением алкоголя и изменениями сигналов системы вознаграждения мозга. Это были лабораторные исследования, а не наблюдения за самоотчётами взрослых пациентов. Учёные также проверяют, могут ли подобные лекарства влиять на другие формы зависимости, например на курение. Seijas-Amigo ранее подготовил исследовательский проект, посвящённый tirzepatide как возможному средству помощи при отказе от курения у пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Проект не получил финансирования, но, по его словам, отражает интерес к пересечению кардиологии, зависимостей и новых лекарственных подходов. Наконец, исследователь напомнил о стигме, которая окружает зависимости — иногда даже внутри системы здравоохранения. По его мнению, людям с расстройствами, связанными с употреблением психоактивных веществ, нужны более доступные доказательные психологические и лекарственные методы лечения, работа междисциплинарных команд и больше клинических исследований. Зависимость заслуживает такого же научного внимания и качества медицинской помощи, как любое другое заболевание. А пока базовые рекомендации остаются куда менее эффектными, чем новые препараты, зато проверены лучше: здоровое питание и отказ от алкоголя важны для долгосрочного здоровья. С медицинской точки зрения меньше пить обычно лучше, а самый безопасный вариант — не употреблять алкоголь вовсе. Лекарства в будущем, возможно, смогут дать дополнительную пользу, но заменой здоровым привычкам они не становятся. Исследование «Употребление алкоголя, образ жизни и эмоциональное благополучие во время терапии агонистами рецепторов GLP-1: дополнительный анализ исследования SEVERAL» подготовили José Seijas-Amigo, Ángel Salgado-Barreira, Rosana Castelo-Dominguez, María Teresa Pérez-Álvarez, Belén Ponce-Piñón, Marlén Fernández-Silva, Marta Rodríguez-Barreiro, Mercedes Pereira-Pía, Jose Manuel Iglesias-Moreno, Mar Gago-García, Raquel Montáns-García, Agustina Fernandez-Perez, Dolores Fraga-Gayoso, Montse Fernandez-Montenegro, Beatriz Riveiro-Barciela, Natalia Rilla-Villar, Begoña Cardeso-Paredes, Marta Ribeiro-Ferreiro, Diego Rodriguez-Penas, Alberto Cordero, Moisés Rodríguez-Mañero, José R. González-Juanatey и исследователи проекта SEVERAL.

Арахис для мозга: память не обещает, но реакцию на инсулин меняет

Арахис для мозга: память не обещает, но реакцию на инсулин меняет

Кажется, у арахиса появилась новая должностная инструкция: не только хрустеть в перерывах, но и, возможно, влиять на работу отдельных зон стареющего мозга. В клиническом исследовании ежедневные 60 граммов несолёного арахиса, обжаренного вместе с кожурой, за 16 недель изменили реакцию участка мозга на инсулин. Вот только сахар, холестерин и жир в печени остались почти при своих — биология, как обычно, не спешит укладываться в красивый рекламный слоган. Исследование опубликовано в журнале Food & Function. Его провели на здоровых людях старшего возраста. Учёные проверяли, меняется ли кровоток в мозге после введения инсулина через нос. Особое внимание уделили зонам, связанным с памятью, в том числе гиппокампу — структуре в глубине височной доли, которая участвует в формировании и воспроизведении воспоминаний. Инсулин обычно известен как гормон, помогающий клеткам усваивать сахар из крови. Мозг получает большую часть глюкозы и без его участия, однако в мозговых областях вроде префронтальной коры, гипоталамуса и гиппокампа много рецепторов инсулина. Гормон влияет на память и другие когнитивные процессы, а также участвует в регуляции аппетита и энергетического баланса. Способность конкретных участков мозга менять активность в ответ на инсулин называют чувствительностью мозга к инсулину. Если ткани реагируют хуже, говорят о мозговой инсулинорезистентности. Это состояние связывают с диабетом второго типа, возрастным снижением когнитивных функций и нейродегенеративными заболеваниями, включая болезнь Альцгеймера. Но чувствительность не высечена в камне: кратковременное питание с избытком калорий и жиров может ослаблять передачу сигналов инсулина, а регулярные аэробные нагрузки способны улучшать её у людей с избыточным весом или ожирением. Исследователи уже сообщали о других результатах того же эксперимента. В статье 2025 года в Clinical Nutrition они писали, что у здоровых пожилых участников ежедневные 60 граммов арахиса в течение 16 недель повысили общий мозговой кровоток на 3,6%, улучшили результат теста на вербальную память на 5,8% и снизили систолическое артериальное давление по сравнению с периодом без арахиса. Новая работа рассматривает другой основной показатель того же испытания — реакцию мозга на инсулин. Как устроили эксперимент В исследование набрали 36 жителей Нидерландов в возрасте от 60 до 75 лет. Их индекс массы тела составлял от 20 до Все участники были правшами, не курили, не страдали диабетом или сердечно-сосудистыми заболеваниями и не имели аллергии на арахис. Пять человек не завершили испытание. Одна женщина отказалась от участия из-за неприятных ощущений со стороны пищеварения после арахиса. Ещё четверо, которым сначала назначили контрольный период без арахиса, ушли по личным причинам, из-за сложностей с расписанием или несоблюдения протокола. В итоге все этапы прошёл 31 человек: 16 мужчин и 15 женщин, средний возраст — 67 лет. Исследование было рандомизированным перекрёстным: каждый участник проходил оба режима питания и, таким образом, сравнивался сам с собой. В случайном порядке люди сначала либо 16 недель ели арахис, либо обходились без него, а затем после восьминедельного перерыва переходили на противоположный режим. Такой перерыв нужен, чтобы возможные эффекты предыдущего этапа успели ослабнуть. Во время «арахисового» этапа участники ежедневно съедали 60 граммов — примерно две порции — несолёного арахиса сорта runner, обжаренного вместе с кожурой. Это около 340 килокалорий и 29,5 грамма жира, преимущественно ненасыщенного. Кожуру оставляли на месте: её не снимали, арахис не дробили и не нагревали дополнительно. В контрольный период арахис не ели. На протяжении обоих этапов участники также воздерживались от других орехов и семян. Испытание было одинарно слепым: участники понимали, едят ли они арахис, зато специалисты, анализировавшие снимки и результаты анализов, не знали, к какому этапу относились данные. По возвращённым упаковкам и ежедневным дневникам питания медианное соблюдение режима составило 100%. Перед обследованием участники голодали 12 часов, не употребляли алкоголь 24 часа и избегали интенсивных физических нагрузок 48 часов. В клинику они добирались на машине или общественном транспорте, чтобы не приходить на тесты после бодрой прогулки, способной повлиять на результаты. Реакцию мозга оценивали с помощью магнитно-резонансной томографии — МРТ — методом маркировки артериальной крови. Это неинвазивная техника: она отслеживает кровоток по движению воды в крови и не требует ни облучения, ни контрастного вещества. Участникам делали снимки до и через 30 минут после четырёх впрыскиваний инсулина в нос, в сумме 160 международных единиц. Такой способ доставки позволяет гормону быстро попасть в мозг по путям, связанным с носовой полостью, не вызывая опасного падения сахара в крови. Учёные сравнили изменения кровотока по всему мозгу, кроме мозжечка, и учли пол участников и порядок периодов. В ходе того же обследования МРТ брюшной полости измерила долю жира в печени у 30 человек: один снимок оказался недостаточно качественным. Анализы крови на глюкозу, инсулин, холестерин, триглицериды и высокочувствительный С-реактивный белок — показатель системного воспаления низкой степени — брали в начале, на восьмой и на шестнадцатой неделе каждого периода. Что изменилось — и чего не изменилось Пакетики с арахисом добавили к рациону участников в среднем около 0,9 мегаджоуля, или примерно 215 килокалорий в день. Питание стало содержать больше ненасыщенных жиров и клетчатки, но меньше углеводов, насыщенных жиров и пищевого холестерина. При этом статистически значимых изменений окружности талии и доли жира в организме не обнаружили. Если смотреть на крупные отделы мозга — серое вещество в целом, кору, подкорковые структуры и общий мозговой кровоток, — заметной разницы в реакции на инсулин между двумя режимами питания не было. Общий кровоток в среднем составлял около 40–44 миллилитров на 100 граммов ткани в минуту. Но анализ небольших участков выявил различие в правом полушарии. В области объёмом 552 кубических миллиметра после арахисового периода кровоток сильнее снижался в ответ на инсулин, чем после контрольного. Средняя разница составила 5,4 миллилитра на 100 граммов ткани в минуту. По данным мозгового атласа, кластер затрагивал главным образом структуры, связанные с обработкой памяти: язычную извилину (20%), гиппокамп (14%) и парагиппокампальную извилину (11%). Небольшие части области приходились также на таламус и заднюю поясную извилину. На первый взгляд снижение кровотока может показаться плохой новостью: обычно более высокий кровоток считают благоприятным признаком для сосудов. Однако авторы предлагают другое объяснение. В гиппокампе инсулин может усиливать тормозные химические сигналы, которые снижают активность нервных клеток. Поскольку местное кровоснабжение связано с активностью нейронов, более выраженное падение кровотока после введения инсулина может отражать более эффективную регуляцию нервных цепей. Похожую картину наблюдали в нейровизуализационном исследовании 2021 года с участием молодых мужчин с нормальным весом или его избытком. Это, однако, не означает, что арахис доказанно улучшил память именно через этот механизм. Когда учёные проверили, связаны ли индивидуальные изменения реакции мозга на инсулин с улучшением результатов теста на вербальное узнавание, статистически значимой связи не нашли. Исследование не было рассчитано на выявление таких индивидуальных корреляций; кроме того, возможны биологические различия между людьми или нелинейная связь между сигналами инсулина и памятью. Руководитель исследования Питер Йорис, доцент кафедры питания и наук о движении Маастрихтского университета, назвал результат потенциальным механизмом, который может помочь объяснить связь регулярного употребления арахиса с когнитивными показателями. Ключевое слово здесь — «может»: эксперимент показал изменение реакции конкретной зоны мозга, а не доказал, что арахис предотвращает деменцию или лечит нарушения памяти. Печень и анализы крови остались при своих Жир в печени после арахисового этапа практически не изменился: 5,3% против 5,0% после контрольного периода. Разница не была статистически значимой. Это отличается от исследования 2024 года, опубликованного в American Journal of Clinical Nutrition: в нём у пожилых людей с избыточным весом или ожирением ежедневные 60 граммов смеси древесных орехов в течение 16 недель снизили содержание жира в печени на 15% и изменили реакцию на инсулин в затылочных и лобных областях мозга, включая язычную извилину. При этом масса тела и периферическая чувствительность к инсулину не изменились. Авторы предполагают, что смесь орехов могла сильнее повлиять на жир в печени из-за большего количества полиненасыщенной линолевой кислоты: около 10 граммов в день против 5,6 грамма в арахисовом рационе. В арахисе преобладают мононенасыщенные жиры. В анализах крови различия между арахисовым и контрольным периодами не достигли статистической значимости по уровню глюкозы и инсулина натощак, периферической инсулинорезистентности, общего холестерина, «плохого» холестерина ЛПНП, «хорошего» ЛПВП и С-реактивного белка. Триглицериды умеренно снизились на восьмой неделе арахисового периода — в среднем на 0,20 миллимоля на литр по сравнению с контролем, — но к шестнадцатой неделе вернулись к исходному уровню. Иными словами, локальная реакция мозга изменилась, а стандартные метаболические показатели крови заметно не сдвинулись. Почему это могло сработать — и почему выводы пока скромные Испытание не было устроено так, чтобы определить, какое именно вещество в арахисе могло повлиять на мозг. Авторы называют несколько возможных участников этой биохимической компании. Арахис содержит растительный белок и много L-аргинина — аминокислоты, из которой организм производит оксид азота. Эта молекула помогает кровеносным сосудам расслабляться и участвует в коммуникации между клетками гиппокампа. Кожура добавляет клетчатку и полифенольные антиоксиданты; в самом арахисе есть также ненасыщенные жиры, витамин Е и магний. Возможно, эти компоненты действуют вместе, влияя на передачу сигналов инсулина. У исследования есть ограничения. Его финансировала The Peanut Institute Foundation, хотя фонд не участвовал в разработке протокола, сборе и анализе данных, подготовке статьи или решении о публикации. Авторы сообщили об отсутствии конфликта интересов. Кроме того, участники ели узнаваемый цельный арахис и понимали, когда именно он входит в их рацион. Контрольной закуски с таким же количеством калорий и питательных веществ, но без специфических компонентов арахиса, не было. Поэтому часть эффекта могла быть связана не с арахисом как таковым, а с тем, что участники стали есть меньше углеводов и насыщенных жиров. Изменения кровотока после инсулинового спрея — лишь косвенный показатель работы нервных клеток. Учёные пока выясняют, почему в разных структурах мозга реакция кровотока на инсулин может отличаться по направлению. Дизайн эксперимента также не позволил определить, какую долю улучшения памяти — если она есть — можно связать именно с реакцией мозга, а какую с общим состоянием сосудов. Питер Йорис подчёркивает: это механистическое исследование здоровых пожилых людей с вмешательством длительностью 16 недель. Нужны более крупные и продолжительные испытания, чтобы выяснить, сохраняется ли эффект при привычном регулярном употреблении и возникает ли он у людей с когнитивными нарушениями. Отдельно предстоит проверить разные формы арахиса. В эксперименте использовали цельные несолёные ядра с кожурой — не арахисовую пасту, не очищенные жареные орехи и не солёный арахис. Поэтому пока неизвестно, сохраняется ли эффект при другой обработке или добавлении соли. А чтобы выяснить, какие именно вещества влияют на реакцию мозга, потребуются исследования отдельных питательных компонентов. Работу «Ежедневное употребление несолёного арахиса, обжаренного вместе с кожурой, благоприятно влияет на региональную чувствительность мозга к инсулину у пожилых людей: результаты длительного рандомизированного контролируемого исследования» подготовили Люсия Керхоф, Рональд П. Менсинк, Йоххум Плат, Кевин М. Р. Нийссен и Питер Дж. Йорис. Исследование зарегистрировали до начала набора участников и провели в Маастрихтском университете с февраля 2023-го по июль 2024 года.

Информационный шум порождает тревогу. Мы предлагаем противоядие — факты.
Подписаться на канал
Классика не обязана нравиться с первого раза — но важен первый опыт

Классика не обязана нравиться с первого раза — но важен первый опыт

Детям и подросткам, у которых за плечами есть приятный опыт прослушивания классической музыки, чаще нравятся джаз, опера и другие сложные музыкальные жанры. Исследование не доказывает, что классика автоматически превращает человека в ценителя оперы. Но показывает: эмоциональная связь с музыкой может значить больше, чем формальные уроки. Работа опубликована в журнале Psychology of Music. Психологи называют классическую музыку, джаз, оперу и музыку народов мира «сложной» или «изысканной» музыкой. В исследовательской модели MUSIC к ней относят преимущественно инструментальные жанры, которые слушатели считают сложными, интеллектуальными и вдохновляющими. Звучит торжественно — особенно если сравнивать с песней, которую весь класс знает наизусть. В повседневной жизни дети и подростки чаще выбирают поп, рок и современную музыку. Классика редко становится для них способом поднять настроение или общей темой для общения с друзьями. Поэтому музыкальные программы нередко пытаются привить молодому поколению интерес к классическим произведениям. Исследования показывают: маленькие дети обычно открыты разным музыкальным стилям, но в подростковом возрасте эта открытость сужается. Предпочтения начинают сильнее зависеть от того, что слушают друзья. Позже, при переходе во взрослую жизнь, интерес к разной музыке часто возвращается. Социальное давление, как выясняется, умеет не только выбирать плейлист, но и временно закрывать уши. Команда психолога Валнеи Жаухар из Университета Риеки в Хорватии вместе с Игором Байшански и Сабиной Видулин решила проверить, связана ли история знакомства человека с классикой с его нынешними музыкальными вкусами. Для этого исследователи разработали опросник «Опыт прослушивания классической музыки в прошлом». Он оценивает, как часто дети и подростки слушали классику, нравилась ли она им и вызывала ли сильные эмоции. Вопросы касаются добровольного прослушивания в свободное время и эмоциональных реакций: например, спрашивают, появлялись ли у слушателя мурашки, хотелось ли ему плакать или, наоборот, музыка приносила радость. В первом исследовании участвовал 151 ученик обычной средней школы в возрасте от 15 до 18 лет. Подростки прослушали шесть фрагментов сложной музыки длительностью по 15 секунд и оценили, насколько те им понравились. Исследователи специально выбрали профессионально записанные, но малоизвестные и ранее не выпущенные композиции. Так участники оценивали саму музыку, а не узнавали любимый хит и ставили ему оценку за прежние заслуги. Затем школьники заполнили новый опросник и рассказали о своих музыкальных привычках. Учёные также выясняли, зачем участники слушают музыку: чтобы управлять эмоциями, обдумывать и анализировать музыкальные элементы или просто создать фон. В целом у подростков оказалось мало опыта прослушивания классики. Но те, у кого он был, чаще использовали музыку и для эмоциональных целей, и для интеллектуального осмысления. Кроме того, прошлый опыт заметно предсказывал, насколько им понравились только что услышанные фрагменты. Сначала казалось, что предпочтение сложной музыки объясняется музыкальным образованием: подросткам, занимавшимся музыкой, фрагменты нравились больше. Но после того как исследователи учли прошлый опыт прослушивания классики, формальное обучение перестало предсказывать симпатию к этим произведениям. Единственным положительным предиктором оказалось то, были ли прежние впечатления от классики приятными и эмоционально насыщенными. Уроки, выходит, не бесполезны — просто сами по себе они не гарантируют любви к музыке. Во втором исследовании участвовали 286 учеников музыкальной школы в возрасте от 8 до 14 лет. Во время обычного группового занятия дети слушали двухминутный фрагмент Девятой симфонии Антонина Дворжака, известной как «Из Нового Света». Исследователи выбрали энергичный и выразительный эпизод с заметной партией медных духовых и сильным ритмом. После прослушивания дети оценили, насколько им понравилась музыка и насколько сильно она их захватила. Они также заполнили опросник о прежнем опыте общения с классикой и анкету об эмоциях, которые вызвал фрагмент, — в том числе о возбуждении и спокойствии. В целом детям произведение понравилось, а эмоциональное возбуждение они оценили как умеренное или умеренно высокое. Чем старше были участники и чем больше у них имелось опыта прослушивания классики, тем выше они оценивали симфонию. Однако сильнее всего симпатию к музыке предсказывало не знакомство с жанром само по себе, а эмоциональная реакция во время прослушивания. Здесь под возбуждением понимаются не тревога и не желание срочно выбежать из класса, а ощущение силы, напряжения, восторга или радостной энергии, которое рождается от музыки. Дети, пережившие такие активные эмоции особенно ярко, чаще высоко оценивали фрагмент. Спокойствие же не объясняло, понравилась ли им энергичная музыка. У исследования есть ограничения — наука, к счастью, не обязана притворяться всезнающей. Данные основаны на самоотчётах: детям и подросткам нужно было вспомнить, как часто они слушали классику. Память о раннем детстве — архив не самый надёжный, особенно когда речь о музыке, звучавшей где-то на заднем плане. Кроме того, опыт прослушивания классики складывается из разных вещей, и исследователи предлагают изучать его дольше. В будущих работах можно наблюдать за участниками годами и точнее выяснять, как музыкальный опыт формирует вкусы. Вместо одних воспоминаний можно использовать и более объективные данные — например, попросить родителей или учителей фиксировать, с какой музыкой знакомятся дети. Наконец, в исследовании участвовали только дети и подростки. Оно не показывает, как их вкусы меняются во взрослой жизни. Для этого нужно длительное наблюдение за одними и теми же людьми по мере взросления. Исследование «Роль прошлого опыта прослушивания классической музыки в симпатии к сложной музыке» подготовили Валнеа Жаухар, Игор Байшански и Сабина Видулин.

Что заводит сегодня — не обязательно будет заводить завтра: исследование о переменчивости сексуальных предпочтений

Что заводит сегодня — не обязательно будет заводить завтра: исследование о переменчивости сексуальных предпочтений

Вкусы не всегда высечены в камне — даже если речь о том, что именно вызывает сексуальное возбуждение. Исследование, опубликованное в журнале Psychology & Sexuality, показало: взрослые в среднем считают свои сексуальные предпочтения умеренно изменчивыми. На них могут влиять время, жизненный опыт и отношения. При этом такая изменчивость не была связана ни с тревожностью и депрессией, ни с сексуальными трудностями. То есть перемены в желаниях сами по себе, судя по данным, не повод объявлять психологическую тревогу — организм и без того отлично справляется с тем, чтобы всех запутать. Что именно изучали Сексуальные предпочтения, или «то, что заводит», — это конкретные качества, ситуации и ощущения, способные вызывать возбуждение. Сюда могут относиться внешность и характер партнёра, а также эмоциональная близость между людьми. Авторы предложили термин turn-on fluidity — изменчивость сексуальных стимулов. Он описывает, насколько то, что возбуждает человека, меняется со временем, под влиянием личного опыта или в разных отношениях. Это не то же самое, что сексуальная ориентация: речь не о том, к людям какого пола человек испытывает влечение, а о конкретных особенностях, которые его возбуждают. В исследовании 2024 года двое авторов нынешней работы изучали, какие физические, личностные и связанные с отношениями предпочтения называют цисгендерные и гендерно-разнообразные взрослые. Цисгендерными называют людей, чья гендерная идентичность совпадает с полом, указанным при рождении. Тогда исследователи зафиксировали широкий набор предпочтений, но оставался вопрос: насколько они устойчивы? Ранее учёные изучали более общую изменчивость сексуальных желаний и поведения. В теоретическом обзоре 2000 года автор предположил, что культура и жизненные обстоятельства могут менять желания и сексуальное поведение, особенно у женщин. Эту способность назвали эротической пластичностью. Другие работы рассматривали, испытывает ли человек влечение только к одному гендеру или к нескольким. В одном из исследований мужчины чаще демонстрировали исключительное влечение к предпочитаемому ими гендеру и соответствующие эротические фантазии. Женщины чаще сообщали о влечении и фантазиях, связанных также с гендером, который не был для них предпочтительным. Отдельно изучали сексуальную флюидность — изменения в том, к людям какого гендера человек испытывает влечение, независимо от того, как он сам определяет свою ориентацию. Исследование 2016 года, в котором взрослых наблюдали в течение времени, показало: у бисексуальных участников влечение менялось чаще, чем у гетеросексуальных. На сексуальное поведение могут влиять и крупные события — брак, развод, медицинское лечение или общественные потрясения. Например, во время локдаунов из-за COVID-19 около 20% участников одного опроса пробовали новые сексуальные практики, в том числе новые позы. Те, кто экспериментировал, втрое чаще говорили об улучшении сексуальной жизни. Есть и понятие сексуальной гибкости: готовности отступать от привычных «сценариев» — культурных ожиданий о том, как именно должен проходить секс, — если в интимной жизни возникают трудности. Ранее такую гибкость связывали с более высокой сексуальной удовлетворённостью. Но оставался непроверенным другой вопрос: меняются ли сами конкретные стимулы, вызывающие возбуждение. Как проводили исследование Этот пробел решила изучить ведущий автор работы Мелоди Гарас, аспирантка факультета психологии Queen’s University в канадском Кингстоне. Её научным руководителем была Кэролайн Пукалл — профессор психологии, обладательница канадской исследовательской кафедры по вопросам сексуального здоровья и руководитель лаборатории сексуального здоровья Queen’s University. Пукалл также редактировала учебник Human Sexuality: A Contemporary Introduction. Гарас и Пукалл объяснили PsyPost, что исследования сексуальной флюидности обычно сосредоточены на переменах влечения, идентичности или ориентации. А конкретным вещам, которые возбуждают человека, уделяли гораздо меньше внимания. Авторы хотели выяснить, считают ли люди свои предпочтения постоянными, различается ли это у разных социальных и демографических групп и связано ли с психологическим или сексуальным благополучием. Поскольку изменчивость сексуальных стимулов прежде напрямую не изучали, авторы назвали работу поисковым исследованием. Опрос проводили с ноября 2022-го по январь 2023 года. Англоязычных взрослых приглашали через рекламу в Instagram, Facebook, Reddit и Twitter, который теперь называется X. Опрос касался законных сексуальных предпочтений между взрослыми людьми, давшими согласие. Из 1 077 ответов исследователи исключили незавершённые, автоматические, дублирующиеся и неподходящие анкеты. В итоговую выборку вошли 343 человека со средним возрастом 31,6 года, преимущественно из Канады и США. Чуть больше половины участников были женщинами, немного больше трети — мужчинами, примерно каждый десятый относил себя к гендерно-разнообразным людям. Большинство респондентов были белыми и имели образование после школы. Почти половина участников назвали себя гетеросексуальными, около 30% — бисексуальными или пансексуальными. Ещё 8,2% указали, что они геи или лесбиянки, а 14,3% выбрали другие идентичности сексуальных меньшинств — например, демисексуальность, гетерофлексибельность или состояние поиска своей идентичности. Участники оценивали пять утверждений по шкале от 0 («совсем не подходит») до 10 («подходит полностью»). Определение сексуального предпочтения им заранее не давали — исследователи, видимо, решили не подсказывать людям, что именно те должны считать возбуждающим. Вопросы касались того, всегда ли предпочтения оставались одинаковыми, менялись ли они со временем и зависели ли от жизненного опыта, статуса отношений или их продолжительности. Первый и второй пункты оценивали отдельно: так участник мог сообщить, что одни стимулы оставались неизменными, а другие менялись. Примерно три четверти респондентов дали на эти два вопроса разные ответы. Кроме того, участники заполнили пять проверенных опросников о психологическом и сексуальном благополучии. Два измеряли симптомы тревожности и депрессии за предыдущие две недели. Ещё три оценивали сексуальный дистресс за последний месяц, сексуальные нарушения за последнюю неделю и сексуальную гибкость при трудностях в интимной жизни. На отдельные вопросы можно было не отвечать, поэтому размер выборки для разных показателей составлял от 148 до 273 человек. При сравнении расовых групп исследователи исключили 24 участника смешанного происхождения, а при анализе религиозных групп — 32 человека, указавших несколько религиозных принадлежностей. Во всех сравнениях и регрессионных моделях результаты статистически корректировали с учётом возраста, гендера и сексуальной ориентации. Что обнаружили Средние оценки по пяти вопросам находились примерно в середине шкалы: от 4,27 балла для изменений, связанных с продолжительностью отношений, до 6,73 балла для изменений под влиянием жизненного опыта. Иными словами, участники в целом не считали свои предпочтения ни совершенно неизменными, ни способными перевернуться за один неудачный ужин. Скорее — умеренно меняющимися. Различия между демографическими группами обнаружились, но чаще касались одного-двух вопросов, а не всех сразу. Возраст. Молодые взрослые немного чаще старших соглашались с тем, что их предпочтения не всегда были одинаковыми. Связь возраста с четырьмя остальными показателями статистически значимой не оказалась. Сексуальная ориентация. Бисексуальные и пансексуальные участники в среднем набрали на 1,36 балла больше гетеросексуальных, отвечая на вопрос о том, всегда ли их предпочтения оставались одинаковыми. Различия между гетеросексуальными, геями и лесбиянками, а также представителями других сексуальных меньшинств не были статистически значимыми. На четырёх остальных вопросах значимых различий по ориентации тоже не выявили. Гендер. В целом мужчины и женщины сообщали о сходной изменчивости предпочтений. Гендерно-разнообразные участники в среднем набрали более чем на два балла меньше мужчин и женщин по изменениям, связанным со статусом отношений. По остальным четырём показателям значимых гендерных различий не было. Расовая принадлежность. Общие различия между группами проявились в ответах о том, менялись ли предпочтения со временем и всегда ли они были одинаковыми. После дополнительных попарных сравнений с поправкой на множественные проверки выяснилось, что белые участники в среднем набрали на 2,86 балла больше участников восточноазиатского происхождения по изменениям со временем. Однако в сравнении по вопросу о том, всегда ли предпочтения оставались прежними, статистически значимых различий между отдельными группами не обнаружили. По трём остальным пунктам общих расовых различий также не выявили. Образование и отношения. В зависимости от уровня образования различались ответы об изменениях под влиянием жизненного опыта и о переменах, связанных с длительностью отношений. Однако дальнейшие попарные сравнения по изменениям из-за жизненного опыта значимых различий не показали. Участники с образованием после школы в среднем набрали на 2,16 балла больше выпускников средней школы по изменениям, связанным с продолжительностью отношений. При этом одинокие и состоящие в отношениях участники значимо не различались ни по одному из пяти вопросов. Религия. Здесь различия между группами были наиболее заметными: общие различия обнаружились по всем пяти показателям. В отдельных сравнениях христиане сообщали о меньшей изменчивости, чем атеисты, отвечая на вопрос о том, всегда ли их предпочтения оставались одинаковыми. По изменениям под влиянием жизненного опыта христиане набрали меньше, чем духовные, но не относящие себя к религии участники. Еврейские участники набрали на 3,75–4,84 балла больше христиан по изменениям со временем, а также в связи со статусом и продолжительностью отношений. По изменениям, связанным с длительностью отношений, они также набрали на 4,89 балла больше атеистов. Однако авторы призвали осторожно относиться к выводам о религии: во многих отдельных попарных сравнениях статистически значимых различий не было. К тому же некоторые группы были очень небольшими. Исследователи подчёркивают: самый устойчивый результат — не то, что какая-то конкретная группа особенно склонна менять предпочтения, а то, что такая изменчивость в той или иной степени встречалась во всей выборке. Различия между группами обычно были небольшими или умеренными. Практический смысл, по мнению авторов, скорее в том, чтобы признать перемены обычной частью сексуального опыта, а не пытаться по демографическим признакам угадать, кто именно их переживёт. Связи с тревожностью и сексуальными трудностями не нашли Ни один из пяти показателей изменчивости предпочтений не имел статистически значимой связи с тревожностью, депрессией, сексуальным дистрессом, сексуальными нарушениями или сексуальной гибкостью. Даже люди, которые охотнее меняли привычные сексуальные сценарии при возникновении трудностей, не чаще сообщали о переменах в том, что их возбуждает. Единственным фактором, связанным с показателями благополучия, оказался возраст: участники старшего возраста сообщали о меньшей тревожности и депрессии, но немного большем сексуальном дистрессе. Отсутствие связи удивило авторов. Они ожидали хотя бы некоторой зависимости, поскольку сексуальное благополучие часто тесно связано с психологическим. Но результаты показали, что изменения в сексуальных предпочтениях сами по себе могут быть нейтральны для общего самочувствия. По словам Гарас и Пукалл, главный вывод прост: предпочтения не выглядят полностью неизменными для многих людей. Участники в среднем сообщали об умеренных переменах со временем и под влиянием жизненного опыта. При этом данных о том, что более изменчивые предпочтения связаны с ухудшением психологического или сексуального благополучия, исследователи не получили. Для тех, кто замечает такие перемены, это может быть обнадёживающим сигналом. Почему результаты требуют осторожности Исследование было поперечным: каждый участник ответил на вопросы только один раз и оценивал прошлые предпочтения по памяти. Такой снимок не позволяет понять, вызваны ли различия возрастом или особенностями разных поколений, и не защищает от несовершенной памяти — внутренний архив желаний тоже не всегда ведётся без ошибок. Кроме того, опрос не измерял фактическую продолжительность отношений, хотя один из вопросов касался перемен в зависимости от их длительности. Авторы подчёркивают, что поисковое исследование не объясняет, почему предпочтения меняются, и не устанавливает причинно-следственные связи. Оно также не говорит, что у всех предпочтения меняются кардинально: речь лишь о том, что многие отмечают некоторую степень перемен. Само понятие «то, что заводит» участникам не объясняли, а для оценки изменчивости использовали пять отдельных вопросов, а не подробную шкалу. Поэтому люди, по-разному понимающие разницу между физическим возбуждением, влечением и сексуальным желанием, могли отвечать на вопросы о разных вещах. Более двух третей первоначально начатых анкет не были завершены. Некоторые сравнения опирались на малочисленные группы: в частности, в выборке было 18 участников восточноазиатского происхождения и 13 еврейских участников. Поэтому выводы именно об этих группах пока предварительные и требуют проверки на более крупных выборках. Авторы предполагают, что различия могут быть связаны с тем, насколько социальная среда поощряет сексуальные исследования и эксперименты. Если человек говорит, что его предпочтения не менялись, это может означать, что они действительно устойчивы. А может — что у него было меньше возможностей экспериментировать, например из-за религиозных норм сексуальной чистоты или более консервативного отношения к сексу. По мнению исследователей, более распространённые среди молодых людей нормы случайных знакомств могут давать им больше пространства для экспериментов. А университетская среда нередко совпадает и с первыми значимыми отношениями, и с большей открытостью новому — удобное стечение обстоятельств, если жизнь вдруг решила провести над человеком практический семинар. Авторы также предполагают, что традиционные гендерные сценарии отношений могут подталкивать цисгендерных мужчин и женщин менять предпочтения ради партнёра чаще, чем гендерно-разнообразных людей, которые нередко самостоятельно выстраивают нормы своих отношений. Сексуальная гибкость, в свою очередь, может отражать скорее практические способы справляться с трудностями в интимной жизни, чем перемены в возбуждении. А для психического и сексуального здоровья, возможно, важнее то, окружены ли предпочтения стигмой и стыдом, а не то, меняются ли они. Дальше исследователи планируют разработать и проверить более подробные инструменты для измерения изменчивости сексуальных стимулов. Долгосрочные исследования, в которых одних и тех же людей наблюдают несколько лет, помогут выяснить, происходят ли перемены естественно или намеренно и какой опыт им способствует. Интервью, в свою очередь, могут показать, как сами взрослые понимают свои стимулы возбуждения и сексуальную удовлетворённость. Учёных также интересует, связана ли изменчивость предпочтений с другими сторонами сексуальности, которые эта работа не изучала, — например, с сексуальным желанием, возбуждением или опытом отношений. По словам авторов, продольные исследования и качественные интервью особенно важны для ответа на эти вопросы. Работа «Изменчивость сексуальных стимулов и её связь с психологическим и сексуальным благополучием: поисковый анализ» написана Мелоди Гарас, Ребеккой Стар и Кэролайн Ф. Пукалл. Авторы называют её одним из первых эмпирических исследований, в которых изменчивость конкретных сексуальных предпочтений рассматривается отдельно от изменчивости сексуальной ориентации. Они надеются, что эта работа поможет исследователям и специалистам внимательнее изучать, как сексуальные интересы развиваются на протяжении жизни, и воспринимать перемены как нормальную часть опыта многих людей.

ИИ помогает получать гранты — и делает научные идеи похожими

ИИ помогает получать гранты — и делает научные идеи похожими

Генеративный ИИ может облегчить ученым подготовку заявок на федеральные гранты. Но у этого удобства обнаружилась знакомая цена: проекты, написанные с заметным участием нейросетей, чаще напоминают исследования, которые недавно уже получили финансирование. В Национальных институтах здравоохранения США такие заявки чаще выигрывали гранты, а сами гранты сопровождались небольшим ростом числа публикаций в первые год-два. Правда, прибавка пришлась главным образом на обычные статьи, а не на громкие научные прорывы. К таким выводам пришли авторы исследования, опубликованного в журнале PNAS. Они изучили заявки и гранты Национального научного фонда США (NSF) и Национальных институтов здравоохранения (NIH). В США именно грантовые конкурсы часто становятся отправной точкой академического исследования: ученые описывают будущую работу в заявке и соревнуются за государственное финансирование — то есть за деньги налогоплательщиков. Нейросеть пишет быстрее, но куда ведет эта скорость? За последние годы ученые все чаще используют большие языковые модели — программы, обученные на огромных массивах текстов. Они генерируют и редактируют текст, подбирая вероятные последовательности слов. Грантовая заявка появляется раньше экспериментов, найма сотрудников и публикаций. Поэтому изменения на этапе ее подготовки могут повлиять на то, какие научные вопросы вообще будут изучать. ИИ быстро вошел в повседневную научную работу после запуска ChatGPT в конце 2022 года. Анализ более миллиона научных статей, опубликованный в 2025 году, отслеживал изменения словаря в препринтах и журнальных публикациях до сентября 2024-го. По оценке авторов, доля текста, измененного с помощью ИИ, постепенно росла и в статьях по компьютерным наукам достигла примерно 22 процентов. Нейросети добрались и до научной экспертизы: исследование рецензий на конференциях по компьютерным наукам оценило долю текстов с признаками существенной переработки ИИ в 6,5–16,9 процента. Особенно часто такие признаки встречались ближе к сроку сдачи рецензий — удивительно, как быстро дедлайн становится общим языком людей и машин. Языковые модели помогают приводить сложный текст в порядок. Но они опираются на закономерности из уже опубликованных статей и открытых архивов грантов. Отсюда тревожный вопрос: не начинают ли они подталкивать исследователей к уже знакомым темам? Такие модели обычно предлагают вероятные, типичные для конкретной области формулировки, поэтому новые проекты могут сильнее тяготеть к привычным научным нормам. Эта опасность согласуется с результатами другого исследования 2026 года, охватившего более 41 миллиона публикаций по естественным наукам. Ученые, использовавшие ИИ, выпускали примерно втрое больше статей и получали почти в пять раз больше цитирований, чем коллеги без таких инструментов. Но общий диапазон тем, которыми занималась наука, сократился почти на 5 процентов. Индивидуальная продуктивность росла — коллективное разнообразие, как водится, не спешило за ней. Проверить, происходит ли то же самое в конкурсах на государственные гранты, трудно: заявки, оставшиеся без финансирования, обычно конфиденциальны. К тому же быстро написать текст — не то же самое, что быстро провести лабораторный эксперимент, собрать команду и получить данные. Чтобы изучить связь между использованием ИИ, тематикой заявок, решениями о финансировании и последующими публикациями, Ифань Цянь (Yifan Qian) и его коллеги из Northwestern University объединили закрытые университетские данные с общенациональными сведениями о выданных федеральных грантах. Что именно изучали Исследователи собрали четыре набора данных о заявках и грантах, стартовавших в 2021–2025 годах. Два конфиденциальных массива из двух крупных американских исследовательских университетов включали одобренные, отклоненные и еще рассматривавшиеся заявки: всего 1600 заявок в NSF и 4100 — в NIH. Еще два открытых набора из исследовательской базы Dimensions охватывали все профинансированные гранты по стране за тот же период: 57 тысяч грантов NSF и 74 тысячи грантов NIH. Обезличенные данные, использованные в основном анализе, исследователи опубликовали в открытом доступе. Чтобы оценить участие ИИ в подготовке аннотаций, команда использовала статистический метод, разработанный для анализа более миллиона научных статей. Он сравнивает частоту употребления слов в человеческих и машинно отредактированных текстах. За исходный образец языка без ChatGPT взяли открытые аннотации к грантам 2021 года, а затем попросили модель OpenAI GPT-5 переписать те же тексты и определить характерные для ИИ словесные закономерности. На основе этих ориентиров авторы оценивали долю предложений, измененных ИИ, за скользящие трехмесячные периоды и в каждой отдельной аннотации. До конца 2022 года предполагаемое участие ИИ почти не менялось. В 2023-м оно резко пошло вверх — и в университетских заявках, и среди профинансированных проектов NSF и NIH. В NIH рост шел по той же траектории, что и в NSF, но общий уровень был ниже. Среди грантов, начавшихся в 2023–2025 годах, обнаружились две группы: в одних аннотациях следы ИИ были почти незаметны, в других машинно измененные предложения составляли примерно 10–15 процентов. Картина сохранялась, когда исследователи повторяли анализ с Claude, Gemini и Llama, а также после удаления рекламных модных слов и терминов, связанных с ИИ. Иными словами, результат не сводился к тому, что ученые стали чаще писать «инновационный» или упоминать нейросети. Затем авторы измерили тематическую самобытность каждой аннотации — то, насколько ее тема и содержание отличались от недавно профинансированных проектов. Для этого они использовали специализированную научную языковую модель, которая переводит смысл текста в числовые координаты. Для каждой аннотации 2023–2025 годов рассчитывали среднее расстояние до грантов, выданных тем же ведомством в предыдущем году. Затем проект получал место в процентильном рейтинге внутри своего ведомства и года. Проще говоря, ученые проверяли, насколько новая идея действительно новая на фоне того, что недавно понравилось распорядителям грантов. В статистических моделях учитывали размер запрашиваемого финансирования, год начала проекта, научную область и личность исследователя. Заявки каждого ученого сравнивали с его же другими заявками — это помогало не спутать влияние ИИ с устойчивыми различиями между исследователями, например с особенностями их стиля или опыта. Идеи становятся ближе к привычным Во всех четырех группах данных — университетских заявках и открытых грантах NSF и NIH — более активное использование ИИ внутри работ одного и того же ученого было связано с меньшей тематической самобытностью. Проекты оказывались ближе к тому, что соответствующее ведомство профинансировало годом ранее. Если сравнить грант с уровнем участия ИИ на 75-м процентиле с грантом на 25-м, самобытность проектов NSF снижалась примерно на пять процентильных пунктов, а проектов NIH — примерно на четыре. Это не означает, что каждый такой проект был копией предыдущего. Речь о сдвиге в сторону более привычных для ведомства тем. Авторы провели и дополнительную проверку. Они взяли человеческие аннотации 2021 года и их версии, переписанные ИИ, не меняя заложенные в них научные идеи. Оценки тематической самобытности у двух вариантов почти совпали. Исследователи считают это признаком того, что сближение связано не только с формулировками: проекты с большим участием ИИ, вероятно, действительно располагаются ближе к недавним приоритетам ведомств. При этом такие заявки не становились дальше от прежних проектов самих ученых. Сдвиг происходил скорее в сторону недавних решений агентства, а не прочь от собственной исследовательской линии автора. Дальше команда проверила, связано ли участие ИИ с шансом получить финансирование. Для этого использовали конфиденциальные университетские заявки 2023–2025 годов и, как прежде, сравнивали работы внутри группы заявок одного ученого, учитывая область, год и запрашиваемую сумму. В NSF статистически значимой связи между использованием ИИ и успехом заявки не обнаружили. В NIH результат был другим: переход от 25-го к 75-му процентилю участия ИИ соответствовал примерно четырехпроцентному увеличению вероятности получить грант. Базовую долю успешных заявок в этой университетской выборке статья не указывает, поэтому оценить абсолютный шанс на финансирование по этим данным нельзя. Публикаций немного больше, прорывов — пока не видно Чтобы оценить результаты финансирования, исследователи связали гранты NSF и NIH, начавшиеся в 2023 и 2024 годах, с препринтами и журнальными статьями, опубликованными до ноября 2025-го. Препринт — это научная работа, размещенная до прохождения журнального рецензирования. Наблюдение охватывало ранний период: примерно один-два года после начала гранта. Для NSF статистически значимой связи между уровнем участия ИИ в заявке и числом последующих статей не нашли. Для NIH переход от 25-го к 75-му процентилю соответствовал примерно пяти процентам дополнительных публикаций. Однако этот эффект переставал быть статистически значимым, если учитывать только статьи из верхних пяти или верхнего одного процента самых цитируемых работ в своей области и за свой год. Иначе говоря, ранний прирост публикаций заметен главным образом среди обычных работ. Данных о том, что заявки с большим участием ИИ чаще приводят к научным сенсациям, исследование не предъявило. Полученная картина напоминает эксперимент 2024 года с авторами коротких рассказов. Когда писателям давали идеи, предложенные ИИ, отдельные рассказы получали более высокие оценки за качество и увлекательность, но становились похожее друг на друга. Однако новое исследование изучало реальные научные гранты, а не короткую прозу в экспериментальных условиях. Похожий эффект обнаружили и в лабораторном исследовании словесного творчества: модели ИИ сравнялись с людьми или превзошли их по индивидуальным оценкам, но выдавали гораздо более однообразные ответы. Это тоже были задания на вербальное творчество, а не заявки на научное финансирование, так что прямое сравнение здесь ограничено. Авторы отдельно проверили, не объясняется ли разница между NIH и NSF просто разным составом дисциплин. Они ограничили анализ биомедицинскими и клиническими исследованиями, представленными в NSF, NIH и Министерстве обороны США. Различия между ведомствами сохранились. Значит, одной только специализацией грантов их не объяснить. Исследователи предполагают, что дело может быть в правилах экспертной оценки. Возможно, комиссии NIH чаще поощряют выполнимые, постепенные проекты, рассчитанные на стабильный поток публикаций, а ИИ помогает заявителям точнее подстроить текст под такой формат. Кроме того, журнальные статьи составляют большую долю ожидаемых результатов грантов NIH, тогда как NSF часто финансирует также программное обеспечение, наборы данных, приборы и обучение. Но пока это лишь возможные объяснения: исследование их не проверяло. В целом авторы предполагают, что генеративный ИИ уже помогает быстрее оформлять и доносить идеи, но не устраняет более медленные материальные ограничения науки — необходимость проводить эксперименты и собирать данные. Нейросеть может ускорить заявку; лабораторная центрифуга, как ни странно, пока не умеет работать от вдохновения. Что эти результаты не доказывают Исследование наблюдательное, поэтому оно не доказывает, что именно ИИ заставляет ученых выбирать более осторожные темы или повышает их шансы на грант NIH. Сравнение заявок одного исследователя с его другими работами позволяет учесть постоянные личные особенности, но не исключает все возможные причины различий. Например, ученые могут активнее пользоваться ИИ, когда изначально готовят более простые, постепенные или подходящие под приоритеты ведомства проекты. Оценка участия ИИ по словарю аннотаций показывает, как проект описан, но не учитывает все возможные способы применения нейросетей. Они могли помочь придумать гипотезу, проанализировать предварительные данные или подготовить полное техническое описание — и такой вклад метод мог не заметить. Показательно, что сами авторы указали в статье: для улучшения языка и читаемости рукописи они использовали GPT-5 и Claude Opus ИИ, таким образом, обсуждали не только в теории — он помогал редактировать отчет о его роли в науке. Закрытые данные о заявках поступили всего из двух крупных исследовательских университетов. Поэтому пока неизвестно, повторится ли такая картина в небольших колледжах и специализированных институтах. Кроме того, анализ публикаций охватывал лишь первые год-два работы грантов, начавшихся в 2023 и 2024 годах. Проверки более старых грантов показывают, что раннее число статей отражает заметную часть будущего результата и помогает оценить долгосрочную продуктивность, но для выводов о поздних прорывах все равно нужно больше времени. Исследование под названием «The rise of large language models and the direction and impact of US federal research funding» подготовили Yifan Qian, Zhe Wen, Alexander C. Furnas, Yue Bai, Erzhuo Shao и Dashun Wang.

Незнакомое место, которое кажется домом: странный парадокс психоделиков

Незнакомое место, которое кажется домом: странный парадокс психоделиков

Психоделический опыт способен одновременно казаться совершенно новым и до боли знакомым. Люди описывают его так, будто вернулись в место, где никогда не бывали, или встретили существо, которого прежде не видели, но почему-то уже знают. Исследование, опубликованное в Journal of Psychoactive Drugs, показывает: это чувство отличается и от теплых воспоминаний о детстве, и от обычного дежавю. Большинство участников считали его подлинным и утешительным, а примерно половина связывала с ним долгосрочные эмоциональные или духовные перемены. Это пока малоизученная сторона психоделического опыта — и потенциально важная для исследований психотерапии. Знакомо — не значит вспомнил Память о событиях опирается на два разных процесса. Первый — воспоминание в узком смысле: мозг восстанавливает, что именно произошло, где и когда. В этом особенно важен гиппокамп — структура в глубине мозга. Второй процесс — чувство знакомости: кажется, что лицо или место уже встречалось, хотя вспомнить обстоятельства невозможно. Например, вы узнаете человека в автобусе, но не можете понять, где видели его раньше. Классические психоделики — псилоцибин, активное вещество «волшебных грибов», ЛСД и DMT — главным образом воздействуют на серотониновые рецепторы типа 2A. Они могут вызывать яркие образы и ощущение растворения собственного «я». Восприятие при этом часто кажется необычайно новым. И вот тут возникает парадокс: человек может впервые переживать нечто совершенно чужое, но чувствовать себя так, будто наконец вернулся домой. Идея исследования появилась у David Wyndham Lawrence, доцента медицинского факультета Temerty при Университете Торонто и руководителя направления спортивной и физической медицины, когда его команда размечала почти 3 800 рассказов о переживаниях с DMT для предыдущей работы. Участники описывали сложные геометрические узоры, самостоятельных на вид существ и миры, где время и пространство будто перестали соблюдать правила. Но исследователя заинтересовало, что нередко следовало за этими описаниями: люди говорили, что уже бывали там, что встретили старых знакомых или будто вернулись домой. Как нечто настолько далекое от повседневности может ощущаться настолько знакомым? Чтобы разобраться, Lawrence вместе с Manoj K. Doss из Dell Medical School Техасского университета в Остине и Akira Robert O’Connor из Университета Сент-Эндрюс сравнил психоделическое чувство знакомости с личными воспоминаниями и дежавю. Lawrence также связан с больницей Mount Sinai в Торонто. Что спросили у участников С ноября 2024-го по февраль 2025 года исследователи набирали совершеннолетних англоязычных участников по электронной почте и через соцсети и онлайн-платформы, включая Reddit, X, Discord, Instagram и Facebook. Из 1 420 человек, открывших анонимный опрос, 1 050 заполнили данные хотя бы по одному из трех типов переживаний: психоделическому опыту, знакомому повседневному воспоминанию или дежавю. Выборка была далека от портрета всего человечества: 76,4% участников составляли мужчины, 77% — белые; большинство жили в США или Канаде. Данные этого поискового, то есть предварительного, исследования авторы предоставляют по запросу. В психоделической части участвовали 868 человек, из них 800 сообщили, что раньше употребляли психоделики. Их спрашивали о классических веществах — псилоцибине, ЛСД, DMT, аяуаске и мескалине — и о других психоактивных соединениях: 5-MeO-DMT, химическом родственнике DMT; сальвинорине A из растения Salvia divinorum; кетамине, диссоциативном анестетике; и MDMA, известном также как экстази. Те, кто испытывал чувство знакомости под действием вещества, описывали самый сильный такой эпизод: указывали препарат, предполагаемую дозу, обстановку, ощущение подлинности и возможные последствия. Отдельно 679 человек оценили знакомое место или событие из личной жизни, а 605 заполнили раздел о дежавю; из них 575 сообщили, что переживали его, и описали типичный эпизод. Для оценки использовали 19-пунктовую шкалу чувства знакомости — от 0 («совсем нет») до 5 («крайне сильно, сильнее, чем когда-либо»). Вопросы охватывали комфорт, ностальгию, чувство принадлежности и узнавания, а также темы запредельного: знакомые существа, вечное пространство или «дом» для сознания. Участники также оценивали эмоциональную интенсивность, комфорт, новизну, странность и тревогу по шкале от 1 до В статистических расчетах учитывали, что некоторые люди оценивали несколько типов переживаний. Чувство знакомости — на максимуме Среди участников с опытом употребления психоделиков 91,5% сообщили, что хотя бы раз испытывали знакомость во время трипа. В эту группу вошли и 41 человек, у которых такое ощущение появилось уже при первом употреблении психоделика. Чаще всего о нем сообщали пользователи DMT — 75,8% — и псилоцибина — 63%. Примерно половина участников, употреблявших ЛСД, аяуаску или 5-MeO-DMT, тоже сталкивалась с этим ощущением. Для MDMA, мескалина, сальвинорина A и кетамина доля составляла примерно от одной пятой до трех десятых. Когда участников попросили назвать вещество, вызвавшее самый сильный эпизод, чаще всего они указывали DMT — 34,7% — и псилоцибин — 31,3%. Большинство таких переживаний происходило дома после, по собственной оценке участников, средней или высокой дозы. Из тех, кто указал время появления ощущения, 95,5% сказали, что оно возникло непосредственно во время трипа, а не при последующих размышлениях. Среди назвавших конкретную стадию 75,9% отнесли его к пику действия вещества. Чаще всего знакомым казалось собственное состояние сознания — 69,2% — или эмоции, а не конкретные предметы. Участники, сравнивавшие разные типы переживаний, чаще считали психоделическую знакомость более глубокой: так ответили 84,9% при сравнении с личным воспоминанием и 82,5% — при сравнении с дежавю. По всем 19 пунктам шкалы психоделические переживания в среднем набрали больше, чем воспоминания и дежавю. Особенно заметна разница в вопросах о запредельном — например, о бесконечном мире, пространстве вне рождения и смерти или доме для сознания. Медианная оценка психоделических переживаний по таким пунктам составляла 4 или 5, тогда как у личных воспоминаний и дежавю — По расчетам исследователей, вероятность получить максимальную оценку по этим пунктам составляла для психоделического эпизода от 49,3% до 58,2%, а для состояний без веществ — не более 0,1%. Даже на более земном пункте «ощущается как дом» психоделический опыт получил максимальную оценку с расчетной вероятностью 51,8% — почти вдвое чаще, чем личные воспоминания, например о доме детства (27,9%). Дежавю, напротив, редко ощущалось как возвращение домой: показатель составил 4,1%. Оно уступало личным воспоминаниям по чувству принадлежности и тепла, но чаще вызывало само ощущение, будто что-то забытое вдруг всплыло в памяти. По шкале эмоциональных характеристик психоделическая знакомость сочетала высокий комфорт с сильной новизной и странностью. Медианная оценка комфорта составила 7 из 7 — выше, чем у личных воспоминаний (6) и дежавю (4). При этом психоделические переживания были не менее странными и новыми, чем дежавю, и превосходили по этим показателям личные воспоминания. Статистически значимой разницы в тревоге между тремя типами опыта не обнаружили; в целом ее уровень был низким. Как отметил Lawrence, в отдельных рассказах это чувство уже было заметно, но опрос показал, насколько отчетливо оно выделяется при сравнении сразу многих ответов. Участники описывали психоделические переживания как одновременно более знакомые, более новые, более эмоционально насыщенные и более комфортные. Именно сочетание «я никогда этого не видел» и «я всегда это знал» исследователь считает особенно примечательным. Не у всех веществ эффект одинаков Ответы различались и между группами препаратов, но сравнивать их следует осторожно: в группах непсиходелических веществ было от 16 до 32 участников, тогда как классические психоделики оценивали 607 человек. Классические психоделики вызывали больше комфорта и ощущения гостеприимства, чем сальвинорин A. Последний, в свою очередь, воспринимался как более странный, чем MDMA, и вызывал немного больше тревоги, чем кетамин. Классические психоделики, 5-MeO-DMT и сальвинорин A сильнее кетамина вызывали чувство, будто человек вспомнил что-то забытое. По пунктам о запредельном 5-MeO-DMT заметно превосходил MDMA. При этом статистически значимых различий между группами веществ по эмоциональной насыщенности и новизне не выявили. Большинство участников, оценивавших подлинность переживания, воспринимали его как настоящее воссоединение, а не как иллюзию от вещества: 82,9%. Почти девять из десяти — 85,7% — сказали, что оно положительно повлияло на их трип; отрицательное влияние отметили 2,7%. Среди ответивших на дополнительный вопрос 52,8% сообщили о долгосрочных переменах. Они описывали эмоциональные изменения, чувство взаимосвязи со всем сущим, перемены во взглядах на реальность, духовное пробуждение и большее спокойствие перед лицом смерти. Эти результаты перекликаются с предыдущим анализом онлайн-рассказов о DMT, который проводил Lawrence. В той работе с помощью той же шкалы исследователи обнаружили, что сильное чувство знакомости возникало независимо от прежнего опыта употребления психоделиков и соседствовало с мистическими переживаниями и растворением эго. Авторы выделили общие и связанные с встречами с сущностями типы таких описаний. Но прежняя работа анализировала уже опубликованные сообщения на Reddit и была посвящена только DMT; новое исследование напрямую опрашивало пользователей разных веществ и сравнивало их ответы с повседневными переживаниями. Почему мозг принимает новое за знакомое Ученые пока не знают точного ответа. Авторы предполагают, что психоделики могут разделять два процесса, которые обычно идут вместе: ощущение узнавания и извлечение конкретного воспоминания. Есть и другое объяснение: классические психоделики могут усиливать формирование знакомости. Тогда впечатления, возникшие в начале трипа, позднее в том же опыте кажутся очень знакомыми — и мозг принимает их за что-то гораздо более давнее. Lawrence также допускает, что измененное восприятие делает отдельные впечатления необычайно яркими или легкими для усвоения. Мозг может истолковать эту яркость и легкость как сигнал: «Это уже знакомо». Само исследование активность мозга не измеряло. В качестве возможного механизма авторы рассматривают распределение серотониновых рецепторов 2A. Они активируют наружные области коры, связанные с чувством знакомости, и одновременно воздействуют на тормозные клетки в глубоких структурах памяти, включая гиппокамп. Исследователи также обращаются к эффекту простого предъявления: знакомые вещи часто кажутся нам более приятными и безопасными. Возможно, подобное ощущение принятия помогает пациентам сохранять опору во время психоделической терапии и осмыслять пережитое после сеанса. Но это пока предположение, а не доказанный лечебный эффект. Впечатление — не доказательство другого мира Авторы отдельно предупреждают: слова о вечном месте или пространстве за пределами жизни и смерти описывают субъективное ощущение, а не подтверждают существование такого места. Lawrence называет чрезмерное прочтение подобных рассказов «онтологическим туризмом» — попыткой объявить переживание доказательством устройства реальности. По его словам, исследование также не показывает, что психоделики или чувство знакомости улучшают психическое здоровье. У результатов есть и другие ограничения. Участников набирали через соцсети и онлайн-сообщества, посвященные психоделикам; среди них было много мужчин с опытом употребления. Люди с яркими или положительными переживаниями могли охотнее участвовать в опросе, поэтому доля в 91,5% не описывает всех, кто принимает психоделики. Кроме того, прямое сравнение психоделического трипа с повседневными состояниями могло подсказать участникам, что именно оценивают исследователи, и повлиять на ответы. Такой эффект называется характеристиками спроса. Сравнение было не вполне симметричным и по другим причинам. Участники выбирали самый сильный эпизод знакомости под веществом; 42,6% вспоминали опыт, случившийся больше года назад. А шкалу изначально создали на основе рассказов о DMT: вопросы о сущностях и запредельных мирах закономерно почти не подходили для обычных воспоминаний и дежавю. Дозы участники оценивали самостоятельно, а в некоторых группах, например MDMA и 5-MeO-DMT, было меньше 20 человек. Чтобы устранить эти пробелы, нужны контролируемые исследования со стандартизированными дозами и наблюдением за переживаниями в реальном времени. Один из соавторов, Manoj K. Doss, консультирует компанию VCENNA и получает исследовательскую поддержку от Heffter Research Institute, Center for MINDS, Effie and Wofford Cain Foundation и Alice Kleberg Reynolds Foundation. Несмотря на оговорки, чувство знакомости может оказаться полезным для науки о памяти. Психоделики дают возможность изучать ощущение узнавания отдельно от способности действительно вспомнить событие. А если в будущем выяснится, что субъективные переживания связаны с терапевтическим эффектом, это чувство, возможно, станет важным для клинических исследований — но поддерживать его придется осторожно, а не объявлять чудодейственным механизмом заранее. Исследование «Characterizing Psychedelic-Evoked Familiarity: A Comparative Study with Autobiographical and Déjà Vu Experiences» подготовили David Wyndham Lawrence, Manoj K. Doss и Akira Robert O’Connor.

Чужие среди своих: почему республиканцам хуже в демократических районах

Чужие среди своих: почему республиканцам хуже в демократических районах

Республиканцы, живущие в районах, где большинство голосует за демократов, чаще сообщают о тревоге, депрессии и одиночестве, чем республиканцы в преимущественно республиканских местах. У демократов картина другая: их психологическое состояние почти не меняется в зависимости от партийных предпочтений соседей. Такие результаты опубликованы в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS) — издании Национальной академии наук США. В США политика давно перестала быть просто выбором галочки в бюллетене: она стала частью социальной идентичности. Предыдущие исследования показывали, что район проживания влияет на круг общения, покупки и даже решения, связанные с физическим здоровьем. Учёные решили проверить, связана ли с психологическим благополучием и политическая атмосфера по соседству. Исследование провёл политолог Райан Бакстер-Кинг из Университета Невады в Рино вместе с коллегами из Бостонского университета, Гарварда и Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. В анализ вошли ответы 165 тысяч взрослых, опрошенных с мая 2020-го по декабрь 2022 года. Эти данные сопоставили с национальными регистрами избирателей, чтобы оценить долю демократов и республиканцев в почтовых зонах проживания участников. В США такая зона — территория с общим почтовым индексом, а не обязательно отдельный район с чёткими границами. Психическое здоровье оценивали с помощью стандартных клинических опросников. Для выявления симптомов депрессии использовали шкалу из восьми вопросов, для тревожности — шкалу из четырёх пунктов, а одиночество оценивали по ответам о социальных связях и ощущении изоляции. Результаты переводили в баллы от нуля до единицы: чем ниже балл, тем лучше состояние. Сначала исследователи сравнили людей, живущих в одном округе, но в разных почтовых зонах. Они учитывали возраст, пол, доход семьи, образование и физическое здоровье, а также характеристики района: плотность населения, средний доход домохозяйств и расовый состав. В целом демократы сообщали о более плохом психическом здоровье, чем республиканцы. Но партийный состав района почти ничего не менял: уровни тревоги, депрессии и одиночества у демократов оставались примерно одинаковыми и в демократических, и в республиканских зонах. У республиканцев зависимость оказалась заметнее. Чем выше была доля республиканцев среди соседей, тем лучше они оценивали своё психическое состояние. В районах с преобладанием демократов республиканцы сообщали о большей тревоге, более выраженных симптомах депрессии и большем одиночестве, чем живущие рядом демократы. По мере приближения к равному соотношению сторон показатели республиканцев улучшались, а затем стабилизировались. Затем учёные сравнили демократов и республиканцев, живущих в одной и той же почтовой зоне. Такой подход помогает отделить влияние партийного состава от других особенностей района, которые могли остаться незамеченными. Результат сохранился: чем более республиканской была зона, тем сильнее различались показатели двух групп. У республиканцев относительно их соседей-демократов были ниже уровни депрессии, тревоги и одиночества. Важна оказалась и сила политических убеждений. Исследователи отдельно рассмотрели людей, называющих себя убеждёнными сторонниками своей партии, и тех, кто относится к ней менее твёрдо. Связь между партийным составом района и психическим здоровьем была заметно сильнее у убеждённых сторонников. Иными словами, чем важнее для человека политика, тем труднее ему, похоже, жить в окружении политически чужих людей. Команда также изучила, насколько комфортно участники чувствуют себя, выражая политические взгляды, и нравится ли им место, где они живут. И демократы, и республиканцы свободнее высказывались среди единомышленников. Кроме того, республиканцы в республиканских районах чаще говорили, что у них есть доступ к интересным культурным мероприятиям. Для сравнения учёные оценили и другие виды несовпадения с окружением — например, положение расового меньшинства или жизнь в бедном районе. Для республиканцев статус политического меньшинства был сильнее связан с психическим здоровьем, чем статус расового или образовательного меньшинства. По величине связь была сопоставима с последствиями высокой бедности района. Это примечательно: социологи и специалисты по общественному здоровью давно описывают тяжёлую психологическую нагрузку жизни в бедности. Получается, политическая чужеродность статистически связана с сопоставимым ущербом. У демократов же бедность района ассоциировалась с усилением одиночества, а местный партийный баланс — нет. Но есть важная оговорка: исследование выявляет закономерности и не доказывает, что именно политическая среда вызывает ухудшение психического здоровья. Учёные не проверяли конкретный биологический или социальный механизм. Возможно, люди испытывают стресс, когда чувствуют, что не вписываются в местную культуру. А возможно, политических чужаков действительно хуже принимают. Авторы отмечают, что предыдущие исследования показывали: демократы чаще республиканцев исключают сторонников противоположной партии из социальных ситуаций. Нынешние результаты согласуются с предположением, что к политическим чужакам могут относиться по-разному, и это способно объяснить, почему республиканцы особенно чувствительны к партийной атмосфере вокруг. Однако подтвердить такую причину данная работа не позволяет. Статья называется «Местный партийный контекст и психическое здоровье». Её авторы — Райан Бакстер-Кинг, Джейкоб Р. Браун, Райан Д. Энос, Араш Наэми и Линн Ваврек.

Психоделики, бред и убийства: что нашли исследователи — и чего они не утверждают

Психоделики, бред и убийства: что нашли исследователи — и чего они не утверждают

Два новых исследования редких убийств, совершённых под воздействием психоделиков, указывают на повторяющийся сценарий: человек внезапно теряет связь с реальностью, принимает выдуманную угрозу за настоящую — и нападает на того, кто рядом. Часто это близкие, к которым до этого не было вражды. Но важная оговорка сразу: эти работы описывают уже случившиеся преступления и не позволяют оценить, насколько велик риск насилия среди всех потребителей психоделиков. Одно исследование, опубликованное в Journal of Police and Criminal Psychology, изучило статистические закономерности более чем в 600 случаях. Второе, вышедшее в Psychiatry, Psychology and Law, подробно разобрало 22 истории преступников и их приговоры. Руководил обеими работами Джесси Дж. Норрис, доцент кафедры уголовного правосудия Государственного университета Нью-Йорка в Фредонии; соавтором второй статьи стал Брайан Холойда, главный психиатр службы здравоохранения мест заключения округа Контра-Коста в Калифорнии и преподаватель Медицинского колледжа Висконсина. Редкие случаи — не повод объявлять войну веществам К классическим психоделикам относятся ЛСД, псилоцибин из так называемых «магических грибов», мескалин и ДМТ — основное действующее вещество аяуаски, растительного напитка. Эти вещества временно меняют восприятие, настроение и ход мыслей. Интерес к их медицинскому применению и рекреационному употреблению быстро растёт. При этом тяжёлые осложнения остаются редкими: в крупном международном опросе лишь 0,2% людей, употреблявших псилоцибиновые грибы за последний год, обращались за неотложной помощью. Чаще всего речь шла о непродолжительной панике или тревоге, проходивших в течение суток. Есть и данные, связывающие некоторые психоделики с более низкой преступностью. Анализ опроса взрослых жителей США показал, что употребление псилоцибина хотя бы раз в жизни статистически связано с меньшей вероятностью когда-либо быть арестованным. Для ЛСД такой связи не обнаружили. Это не доказывает, что псилоцибин защищает от преступлений, — статистическая связь не равна причинно-следственной, как бы ни хотелось простого ответа. Исследователи при этом отмечают: общественный энтузиазм вокруг психоделической терапии опережает изучение редких тяжёлых последствий. Серьёзные медицинские работы о смертельном насилии, связанном с психоделиками, почти не появлялись с 1970-х годов. Когда воображаемая угроза становится «самообороной» Главное психическое состояние, способное связывать некоторые вещества с внезапным насилием, — психоз. При нём человек теряет контакт с внешней реальностью: может видеть или слышать то, чего нет, либо быть твёрдо убеждённым в заведомо ложном — например, что окружающие замышляют нападение. Связь психоза с насилием лучше изучена для стимуляторов. В австралийском исследовании 2014 года насильственное поведение среди потребителей метамфетамина заметно учащалось в периоды употребления; значительную роль играли параноидальные симптомы. Психоделики вызывают психоз гораздо реже, чем метамфетамин. Но иногда острое опьянение провоцирует временный бред или более длительный разрыв с реальностью. Если врачам трудно понять, вызвало ли вещество кратковременную реакцию или проявило уже существующее заболевание, такое состояние называют психозом, связанным с употреблением вещества. Здесь начинается юридическая головоломка. Суды традиционно могут учитывать невменяемость, вызванную психическим заболеванием, но часто не признают её защитой, если человек добровольно принял наркотик. Психиатрический анализ правовых вопросов 2008 года отмечал, что подобные случаи ставят уголовное право в неудобное положение: психика, похоже, не читает судебных инструкций. Что показали 626 случаев Норрис искал данные в судебных архивах, научных журналах, международных новостных базах и поисковых системах. Он изучал незаконные убийства с 1962 года по июль 2025-го, зафиксированные на 31 языке. В выборку включали только случаи, где судебные решения, полицейские документы, научные публикации или местные СМИ прямо указывали, что преступник находился под воздействием психоделика. МДМА (экстази), кетамин и другие не относящиеся к классическим психоделикам вещества исключили. В итоге исследователи собрали 626 эпизодов убийств с участием 660 преступников из 33 стран: в некоторых преступлениях было несколько нападавших. Около 86% случаев пришлись на США и Канаду. Примерно 88% убийств были связаны с ЛСД, 11% — с псилоцибином. В 58% случаев одновременно употребляли и другие вещества, обычно алкоголь или каннабис. Данные собраны из открытых источников; исследователи предоставляют базу по запросу. Бредовые идеи упоминались в 28,3% случаев — это 177 убийств. Среднее число зарегистрированных эпизодов выросло с двух в год в период с 1966-го по 2010-й до 5,9 в год с 2011-го по 2025-й. Норрис предполагает, что дело может быть в росте употребления, увеличении доз или более подробном освещении случаев. Однозначно выбрать объяснение по этим данным нельзя. Из 129 дел, где источники описывали содержание бреда, особенно часто встречались религиозные мотивы: в совокупности они составляли примерно 45%. Около 23% случаев включали убеждённость в угрозе со стороны демонов или дьявола, примерно 9% — веру в общение с Богом, а в 6% преступники утверждали, что сами являются Богом или ангелом. «Меня удивило, сколько преступников под воздействием психоделиков переживали яркие сверхъестественные бредовые идеи, которые и становились мотивом преступления», — рассказал Норрис. По его мнению, сверхъестественные идеи могут встречаться при психозах, связанных с психоделиками, чаще, чем при некоторых других формах психоза. Ещё примерно в 20% описанных случаев фигурировал не религиозный, а преследовательский бред: человеку казалось, что другие собираются напасть на него или уже нападают. В 52% случаев преступник пытался, как ему представлялось, отбиться от воображаемой угрозы — человеческой, животной или сверхъестественной. В меньшей доле дел люди следовали услышанному приказу убить (9%) или пытались «проснуться» и вернуться в нормальную реальность. Преступники с бредом более чем вдвое чаще убивали интимного партнёра и почти вдвое чаще — друга или родителя, чем преступники без описанных бредовых идей. Родители составляли 8,4% жертв в этой группе против примерно 2% среди жертв убийств в целом. В последние годы в статистике выросла доля убийств, связанных с псилоцибином. У употреблявших его преступников бредовые идеи встречались примерно вдвое чаще, чем у принимавших другие психоделики. Норрис допускает, что это может быть связано с культурной модой на очень большие дозы грибов. А вот те, кто одновременно с убийством совершал ограбление или сексуальное насилие, реже демонстрировали бред. Неожиданным оказалось и другое: люди, смешивавшие психоделики с алкоголем, каннабисом или другими веществами, примерно на треть реже проявляли бредовые идеи, чем употреблявшие только психоделик. Возможное объяснение — люди в одиночку принимают более высокие дозы, тогда как преступления с несколькими веществами чаще связаны с импульсивностью и алкоголем. Это гипотеза, а не установленный механизм. Примерно в 14% дел речь шла о чрезмерном насилии — множественных повреждениях, далеко превосходящих необходимое для убийства. В 15% преступники сообщали об амнезии. Однако статистически значимой связи между бредом и чрезмерным насилием не нашли. Не подтвердилось и значимое различие в амнезии между теми, кто смешивал вещества, и теми, кто принимал только психоделик. Иными словами, по этим данным нельзя заключить, что провалы в памяти характерны только для сочетания наркотиков. 22 истории и слишком разные приговоры Статистика показывает общую картину, но не объясняет, что именно произошло с конкретным человеком и как суд оценил его ответственность. Поэтому Норрис вместе с Холойдой отобрал из 626 дел 71 хорошо документированное убийство, в котором психоделик, вероятно, сыграл непосредственную роль. Затем исследователи выбрали 22 разнообразных случая из США, Канады, Австралии и Великобритании. Эта подборка нужна для подробного разбора, а не для представления всех преступников как одинаковой группы. В полной базе лишь около 5% преступников получили диагноз психического расстройства, связанного с бредом, — почти всегда уже после ареста. Среди 22 подробно описанных людей только у одного до преступления была диагностирована шизофрения. Некоторые прежде много раз принимали ЛСД или псилоцибин без заметных последствий, а затем внезапно переживали психотический кризис. В одном случае канадский подросток, имевший опыт употребления больших доз псилоцибиновых грибов, принял их снова и увидел, как его отец превращается в оборотня. По меньшей мере у четырёх, а возможно, у шести из 22 человек психоз, связанный с психоделиками, уже случался раньше. Тем не менее они снова употребили эти вещества. «Другие объяснения, например влияние других наркотиков или ранее существовавший психоз, тоже возможны. Но обстоятельства многих дел убедительно указывают на то, что поведение преступников запустило именно употребление психоделиков», — пояснил Норрис. Эти результаты не вполне совпадают с обзором 2017 года, посвящённым аяуаске и ДМТ. В нём эпизоды психоза вне клинических условий чаще отмечались у людей с личной или семейной историей психоза либо биполярного расстройства, а также у тех, кто сочетал ДМТ с другими веществами. Возможно, различие связано с источниками: новые исследования опирались на судебные и газетные записи, где часто нет закрытых медицинских данных и семейного анамнеза. Обзор 2017 года, напротив, рассматривал клинические материалы и опубликованные описания длительного психоза после аяуаски и ДМТ. Три из 22 историй включали так называемый бред нереальности — убеждение, что происходящее является сном, фильмом или видеоигрой. Это не то же самое, что дереализация: при ней на психоделиках окружающее может казаться искусственным, но человек всё ещё сомневается в этом ощущении. В описанных случаях такая проверка реальности исчезала полностью. Британский подросток под воздействием синтетического психоделика смертельно ранил друга, приняв его за скелет, и верил, что таким образом проснётся. «Некоторые преступники, похоже, искренне удивлялись, когда узнавали, что убийства действительно произошли», — отметил Норрис. В шести подробно разобранных случаях употребляли алкоголь или другие непсиходелические вещества. Это усложняло попытки установить причину: на поведение могли влиять недосыпание или стимуляторы. Опасность усиливал и доступ к ножам, оружию или ключам от автомобиля. Несколько убийств произошли в удалённых кемпингах и на туристических маршрутах, где вмешательство посторонних маловероятно. Норрис предположил, что это может быть связано с тем, что компании друзей нередко употребляют психоделики во время выездов на природу. Приговоры в 22 случаях варьировались от двух лет пробации для несовершеннолетнего до пожизненного заключения; в одном деле в Калифорнии был вынесен смертный приговор. Средний срок составил 26,4 года в США, 13 лет в Австралии и 6,9 года в Канаде. Сравнение очень условное: выборка мала и не репрезентативна, а в разных странах отличаются правила для несовершеннолетних, сделки со следствием, обязательные минимальные сроки и условия условно-досрочного освобождения. Имеют значение и сами законы. Большинство штатов США не позволяют использовать добровольное опьянение как основание для защиты через невменяемость. Канада допускает оправдание при непредсказуемом лекарственно-индуцированном автоматизме — действии без сознательного контроля. В некоторых частях Австралии непредсказуемый психоз может смягчить наказание. Среди преступников из выборки те, у кого ранее уже случался психоз, связанный с психоделиками, в среднем получили более длительные сроки: 25,4 года против 19 лет. Чего исследования не доказывают В обеих работах рассматривались только убийства с участием людей, находившихся под воздействием психоделиков. Контрольной группы и данных об общем числе потребителей нет. Поэтому исследования не позволяют вычислить риск насилия среди всех употребляющих психоделики или сравнить его с риском, связанным с алкоголем и другими наркотиками. 626 эпизодов за шесть десятилетий в 33 странах — крошечная доля от общего числа случаев употребления. Психоделики могут быть связаны со снижением преступности у многих людей и одновременно в редких случаях провоцировать опасный бред. Судебные документы и СМИ не всегда содержат медицинские карты, сведения о психическом здоровье семьи, точные дозировки и результаты лабораторных анализов. Кроме того, примерно девять случаев из десяти пришлись на англоязычные страны. Норрис подчёркивает, что исследования не призваны продвигать конкретную позицию по легализации. Факт отдельных убийств не означает автоматически, что вещества нужно запретить или строже наказывать за их употребление. Но при обсуждении политики и общественной безопасности эти случаи нельзя игнорировать — как нельзя забывать и о возможной пользе психоделиков для лечения некоторых психологических состояний. Практические выводы исследователей касаются снижения вреда. Стоит осторожнее относиться к дозировкам и сочетанию веществ, не иметь доступа к оружию и автомобилю во время опьянения и помнить, что удалённая прогулка или кемпинг затрудняют помощь со стороны. Если бредовые симптомы сохраняются после того, как действие вещества прошло, нужна срочная психиатрическая оценка. А людям, у которых уже бывали бредовые состояния — связанные с наркотиками или нет, — Норрис советует избегать психоделиков: в изученных случаях некоторые люди переживали психоз раньше, снова принимали вещества и в итоге причиняли непоправимый вред. Следующие исследования, основанные на медицинских картах, данных отделений неотложной помощи и крупных опросах потребителей, могли бы помочь определить, кто особенно уязвим к опасному бреду и как лучше действовать близким, врачам и судам. Норрис также сообщил, что его команда изучает другие виды преступлений, совершённых под воздействием психоделиков. Первая работа называется «Роль бредовых идей в убийствах, совершённых под воздействием психоделиков: анализ смешанными методами»; её автор — Джесси Дж. Норрис. Вторая — «Убийства, связанные с употреблением психоделиков: психиатрические особенности, факторы риска и приговоры» — написана Джесси Дж. Норрисом и Брайаном Холойдой.

...
Страница 1 из 39 (показано 12 из 463 исследований)