Коллективизм оказался не про любовь ко всему человечеству, а про обязанности перед своими
Психологи десятилетиями пытались измерить коллективизм — и регулярно получали результаты, от которых у исследователей начинал подёргиваться глаз. В новом международном исследовании авторы предлагают объяснение: привычные опросники смешивали два разных явления — общую доброжелательность ко всем подряд и конкретные обязанности перед близкими. Когда эти вещи разделили, различия между культурами Восточной Азии и Запада наконец стали заметны.
Исследование опубликовано в журнале Nature Human Behaviour. В нём участвовали более 12 тысяч человек из 100 культур — вместе они охватывают около 90% населения мира. Вывод авторов: коллективизм точнее описывает не то, насколько человек любит людей вообще, а то, насколько он считает себя обязанным родным и близким — и насколько слабее эти обязательства распространяются на незнакомцев.
Как коллективизм потерялся в опросниках
В социальных науках коллективизмом называют культурную ориентацию, при которой человек ощущает себя частью группы и ставит отношения и обязанности перед ней выше личных желаний. Его обычно противопоставляют индивидуализму — акценту на самостоятельности, личном выборе и заботе о себе.
Когда в 1990-х появились массовые опросники, специалисты ожидали, что жители Восточной Азии окажутся более коллективистскими, чем жители западных стран. Но результаты часто показывали обратное. Обзор 76 исследований обнаружил, что стандартные шкалы угадывали ожидаемые различия между Восточной Азией и Западом примерно не лучше подбрасывания монетки. Один метаанализ и вовсе объявил Японию менее коллективистской, чем США.
Одни исследователи решили, что представление о японском коллективизме — просто стереотип. Другие заподозрили сами опросы: люди из разных стран могут по-разному пользоваться шкалами оценок или вкладывать разный смысл в абстрактные слова вроде «независимость». Новая работа предлагает менее загадочное объяснение: возможно, измеряли не совсем то, что собирались.
Авторы во главе с Томасом Талхельмом, профессором социального влияния Arizona State University, называют одну часть привычных вопросов «тёплым коллективизмом». Это удовольствие от общения, симпатия к людям вообще и готовность сотрудничать без особого различия между близким другом и незнакомцем. Вторую часть — обязанности, роли и обязательства в конкретных близких отношениях — исследователи называют responsibilism, или респонсибилизмом.
Смысл различия прост: можно быть приветливым со всеми, но не считать себя обязанным каждому. И наоборот — не особенно разбрасываться тёплыми чувствами, но воспринимать помощь родным и близким как долг, а не как необязательный бонус к хорошему настроению.
«В классических шкалах были вопросы про тёплые чувства, хотя коллективизм — не про хорошие чувства», — объяснял Талхельм. По его версии, именно такие вопросы и сбивали результаты: западные участники охотнее соглашались с утверждениями о приятном общении, и это перекрывало ответы на вопросы о семейных и социальных обязанностях.
Эксперты тоже принимали приветливость за коллективизм
Сначала исследователи проверили, не путают ли эти понятия сами специалисты. Они опросили 40 учёных, публиковавшихся в Journal of Cross-Cultural Psychology. Им показали 14 утверждений о «тёплом коллективизме» и одно — об обязанности перед близкими. Затем попросили предсказать, с какими утверждениями чаще согласятся жители Восточной Азии, США или обеих сторон примерно одинаково. Предсказания сравнили с ответами 195 участников из Китая и США.
Интуиция специалистов регулярно уходила не в ту культурную сторону. Например, 83% предположили, что жители Китая чаще согласятся с фразой «Мои отношения с другими важнее моих собственных достижений». На деле сильнее с ней соглашались американцы. А 78% ожидали, что американцам больше понравится соревновательное «Победа — это всё», хотя чаще так отвечали китайские участники.
Из 14 утверждений о тёплых чувствах самое популярное предсказание совпало с данными всего дважды. С вопросом об обязанности перед близкими вышло куда лучше: 95% учёных правильно предположили, что жители Восточной Азии чаще согласятся с утверждением «Мы должны жить вместе с пожилыми родителями и заботиться о них дома».
Что именно измеряет новая шкала
Исследователи создали опросник из 14 пунктов и его короткую версию из пяти вопросов. Вместо расплывчатых «людей» и «групп» там фигурируют конкретные отношения и бытовые ситуации. Часть вопросов адаптировали из популярной шкалы коллективизма 1995 года, остальные составили заново. Они противопоставляют обязанности перед близкими открытости незнакомцам и малознакомым членам группы.
В одном сценарии участнику предлагают представить, что он получил 60% на экзамене, а хороший друг резко говорит: «Сам виноват. Надо было больше заниматься». Нужно оценить, захочется ли после этого найти более поддерживающих друзей. Авторы ожидали, что в культурах с высоким респонсибилизмом человек скорее сохранит такую дружбу: близкие отношения не обязаны быть приятными каждую минуту, чтобы оставаться важными.
В другом сценарии спрашивают, удобно ли участнику рассказать малознакомому коллеге из другого отдела о крупном клиентском контракте, над которым он работает. Предположение исследователей: принадлежность к одной компании сама по себе ещё не повод доверять человеку как близкому.
Один вопрос удивил даже Талхельма. Он ожидал, что участники из культур с высоким респонсибилизмом охотнее дадут другу деньги в долг, но они соглашались с этим реже. Когда исследователи расспросили их подробнее, выяснилось: истории о помощи родным и друзьям были, однако просьба обычно не звучала прямым текстом. Талхельм признал, что исходил из привычного ему американского сценария — «попросил, получил». Как выяснилось, человеческие отношения не везде оформляют заявкой в трёх экземплярах.
100 культур — и заметный разрыв
Изначально исследователи набрали 16 237 взрослых, в основном студентов: так старались сопоставить участников разных стран по возрасту, образованию и жизненному этапу. После проверки качества данных и исключения людей, которые не родились и не выросли в изучаемой культуре, в итоговой выборке осталось 12 247 человек из 100 культур. Если включать всех набранных участников, общая картина почти не менялась.
Чтобы английские идиомы не испортили измерения, опросник одновременно подготовили на английском и китайском, а затем местные исследователи перевели его на 45 языков. Основное исследование заранее не регистрировали — это ограничение важно учитывать. Материалы, данные и код анализа при этом открыты для проверки.
Новая шкала выявила крупные различия между культурами Восточной Азии и Запада — именно те, которые старые опросники упорно не замечали. Самые высокие средние показатели оказались в регионах Африки, Ближнего Востока и некоторых частей Азии. Латинская Америка и Карибский бассейн заняли промежуточное положение, а Северная Америка, Европа и Австралия — нижнюю часть шкалы.
Разрыв между Восточной Азией и западными культурами превышал одно стандартное отклонение — статистическую меру разброса результатов. Талхельм сравнил масштаб эффекта с разницей в росте мужчин и женщин: это не значит, что каждый человек из одной группы выше каждого человека из другой, но среднее различие достаточно велико, чтобы его замечать.
Различия сохранялись с учётом возраста, пола и социально-экономического положения участников. Они обнаружились и в Гонконге, где английский широко используется в образовании: участникам дали англоязычную версию, но разрыв с США всё равно остался. Независимое заранее зарегистрированное повторное исследование также показало более высокий результат в Сингапуре, чем на западных площадках.
Не только слова: семья, кровь и потерянные кошельки
Результаты новой шкалы почти не совпадали с показателями восьми самых цитируемых старых шкал коллективизма. В среднем связь была слегка отрицательной — то есть, похоже, речь шла о разных свойствах. Наиболее заметное пересечение обнаружилось с частью шкалы 1995 года, откуда авторы взяли три вопроса.
Затем исследователи проверили, насколько новая и пять наиболее цитируемых старых шкал связаны с реальными показателями семейных отношений и поведения по отношению к незнакомцам. Для этого использовали переписные данные, полевые эксперименты и другие международные наборы данных. Респонсибилизм хорошо совпадал с такими показателями. Старые шкалы — нет; некоторые даже указывали немного в противоположную сторону: страны с более высокими результатами по ним могли иметь более слабые клановые традиции и меньше людей, живущих с расширенной семьёй.
В странах с более высоким респонсибилизмом чаще встречались большие домохозяйства, более высокое соотношение числа браков к разводам и сильные традиции расширенной семьи и кланов. Жители таких стран чаще соглашались, что друг вправе ожидать от них лжи в суде ради его защиты. Они чаще сдавали кровь родственникам, но реже — незнакомцам, а в полевых экспериментах реже возвращали найденные кошельки.
В этом же ряду — дипломаты ООН из стран с высоким респонсибилизмом: пользуясь дипломатическим иммунитетом, они чаще накапливали неоплаченные штрафы за парковку в Нью-Йорке. Расходы в таком случае ложатся на город и незнакомых людей, а не на близких. Почти все эти связи сохранялись после учёта национального богатства; исключением стали данные о сдаче крови родственникам.
Авторы также сопоставили результаты с другими общественными показателями. Более высокий респонсибилизм был связан с более высоким воспринимаемым уровнем коррупции в государстве — исследователи предполагают, что это может отражать приоритет личных связей над безличными правилами. Кроме того, он сочетался с более низкими показателями демократии, инноваций и экономической свободы, а также с меньшим числом смертей от COVID-19 и расстройств, связанных с употреблением наркотиков. Эти связи сохранялись после учёта богатства стран, но не доказывают, что респонсибилизм сам по себе вызывает такие результаты.
Связи с холистическим мышлением — привычкой учитывать контекст и отношения — и с менее благоприятной политикой в отношении мигрантов после статистических поправок не сохранились. В поисковом анализе высокий респонсибилизм также чаще встречался в местах с исторически более высокой распространённостью инфекционных заболеваний и там, где больше сельхозземель отведено под рис. Предыдущие работы команды Талхельма предполагали, что рисоводство требует тесной координации между семьями и соседями. Более богатые страны и общества с историей скотоводства, напротив, в среднем набирали меньше: такой способ хозяйства давал больше самостоятельности.
Различия есть и внутри одной страны
Шкала спрашивает людей об их собственных решениях, а не просит выставить оценку целой стране. Поэтому она позволяет увидеть различия и внутри одной культуры. В США жители Юга набрали немного больше жителей Севера; американцы азиатского и латиноамериканского происхождения — больше американцев европейского происхождения. Более высокие результаты показали и студенты University of Illinois Chicago, где много студентов первого поколения, то есть тех, чьи родители не получали высшего образования в США, — по сравнению со студентами наиболее престижных университетов.
В общей выборке люди, ставившие себя выше на социальной лестнице, немного реже демонстрировали респонсибилизм. Те, кто называл себя более социально консервативным, показывали несколько более высокие значения. Старые шкалы почти не были связаны ни с социальным классом, ни с политическими взглядами.
По мнению Талхельма, различие между «тёплым» коллективизмом и респонсибилизмом заметно не только при сравнении стран. Оно может проявляться и между рабочим и средним классом, а также между либеральными взглядами, связанными с общей доброжелательностью, и консервативными, которые в этой интерпретации сильнее подчёркивают обязанности.
Авторы не считают, что один вариант означает любовь к людям, а второй — её отсутствие. Это два разных способа строить отношения. Там, где обязанности перед семьёй и близким кругом слабее, человеку может быть проще выбирать друзей по принципу личного удовольствия и прекращать отношения, которые его не устраивают. Возможно, поэтому участники индивидуалистических культур охотнее соглашались с утверждениями о приятном общении и широкой симпатии.
Отдельно Талхельм отмежевался от отождествления респонсибилизма с социализмом. Социализм как идеал обращён к большим группам и общему благу; респонсибилизм, напротив, ставит близкие отношения выше дальних. Можно называть коллективизмом что угодно, замечает исследователь, но важно не путать эти понятия.
Где заканчиваются выводы исследования
Работа не доказывает, что люди из каждой страны ведут себя одинаково: сравнения с реальными жизненными показателями основаны на средних значениях по странам. Дипломаты со штрафами и участники экспериментов с кошельками не были испытуемыми этой работы. Кроме того, наблюдательные данные показывают связи, но не устанавливают причинность: нельзя заключить, что высокий респонсибилизм непосредственно вызывает коррупцию, влияет на инновации или меняет здоровье населения.
Выборка тоже не является срезом всего человечества в миниатюре. В основном это студенты и другие молодые люди с более высоким уровнем образования, а не национально репрезентативные группы. Наконец, шкала измеряет конкретно обязанности в близких отношениях и отношение к незнакомцам, но не охватывает все возможные стороны коллективизма — например, насколько человек меняет поведение в зависимости от ситуации и социального контекста.
Исследование также не решает спор о том, являются ли индивидуализм и коллективизм противоположными концами одной шкалы или отдельными характеристиками, которые могут сосуществовать в человеке и культуре. В будущих работах авторы хотят проверить дополнительные поведенческие измерения и создавать вопросы сразу на разных языках, включая языки с грамматическим родом, а не только начинать с английского и китайского.
У команды уже есть продолжение: исследователи проверяют, какие сообщения лучше побуждают людей жертвовать деньги на борьбу с изменением климата. Предварительно в США и Австралии лучше работают призывы, подчёркивающие заботу обо всём человечестве. В культурах с высоким респонсибилизмом такое обращение, по словам Талхельма, не помогает. Возможно, там убедительнее звучит язык конкретных обязанностей и отношений — универсальная доброта, как выяснилось, тоже не универсальна.
Статья называется «Определение коллективизма как обязанностей в отношениях, а не общей доброжелательности повышает прогностическую точность в 100 культурах». Среди её авторов — Томас Талхельм, Люцин Вэй, Жуй Сун, Данила Медведев, Альваро Сан-Мартин, Мэй Хелми, Адиль Самекин, Алехандра Сарагоса Шерман, Александр С. Инглиш и исследовательская группа Responsibilism Collaboration Team.
