Исследования по тегу #научные исследования
Приглашаем вас в мир современных исследований, где ученые со всего мира ищут ответы на самые актуальные вопросы психологии.
В этом разделе мы собрали для вас реальные клинические работы, которые помогают разрабатывать новые эффективные методики поддержки и терапии.
Чтобы вы могли сами заглянуть «внутрь» науки, каждая работа сопровождается ссылкой на её полный текст — официальный документ или научную статью.
Это уникальная возможность не просто прочитать выводы, а изучить все детали проведенной работы.
Мы верим, что открытый доступ к знаниям помогает всем нам лучше понимать себя и окружающих.
Генно-модифицированные стволовые клетки: игры с мозгом после инсульта
Каждый год миллионы людей внезапно узнают о существовании инсульта на собственном опыте: перекрытый сосуд, пара секунд — и часть мозга уже коптит небо в одиночестве, а человек — на больничной койке. Инсульт уверенно держит пальму первенства среди причин инвалидности, и если вы думали, что вас это не коснётся, статистика безжалостна: каждый шестой житель планеты когда-нибудь окажется в этом знакомом до боли положении. Мозг — штука сложная, если не сказать, вредная. Именно благодаря хитросплетениям нейронных сетей мы знаем таблицу умножения, вспоминаем лица бывших и додумываем остроумные ответы спустя три дня. Но сложность эта оборачивается внезапной хрупкостью: мышцы или печень залатают себя без вопросов, а вот мёртвый нейрон не воскресает даже по Пасхе. Возрастные болезни — наше привычное наследство, да и обширные инсульты впереди планеты всей. Современная медицина научилась держать инсультников в живых, но — сюрприз! — починить пострадавшие участки мозга всё ещё не способна. Реабилитация — хорошо, но на выходе часто получается вечный абонемент на забытые слова, проблемы с движением, а депрессия и слабоумие бесплатно в нагрузку. Однако на горизонте маячит надежда в виде стволовых клеток. Терапии на клетках — еще одно чудо из арсенала современной науки: идея проста, как три рубля — добавить новые клетки туда, где старые не справляются или испарились. Вроде бы всё логично, но когда дело доходит до мозга, всё становится невыносимо сложно — будто вы собираете мебель из ИКЕА на ощупь и без инструкции. Да и регламенты, финансы и бюрократия норовят затормозить любую революцию. Если у вас тёща из Швеции, спросите — наверняка её согласие надо брать у местных учёных. Уже в конце 80-х шведские исследователи под предводительством Андерса Бьёркленда и Олле Линдвалля подсадили стволовые клетки в сознание пациентов с болезнью Паркинсона. Паркинсон — это когда нейроны, управляющие движением, внезапно решают пуститься в пляс смерти. Эксперимент был настолько успешен, что некоторые участники снова начали двигаться без того тоскливого взгляда, с которым смотрят рекламу лекарств. Такую красоту наука до этого себе не позволяла: впервые доказали, что мозг можно ремонтировать — надо всего лишь правильные клетки воткнуть. И если вы думаете, что дальше всё пошло как по маслу… Ну да, сейчас клинические испытания идут по всему миру, а Европа так зарегулировала, что любой сурикат будет доволен. Но инсульты — не Паркинсон. Мозг после инсульта выглядит так, будто по нему проехался каток: повреждения широкие, страдает не только один вид клеток, а сразу шумная компания нейронов, глии и сосудов. Мало впихнуть свежие клетки — они должны не просто выжить, а вписаться в коллектив: вырастить отростки, построить мостики (синапсы) и, главное, заработать в команде. Тут даже межгалактический "Мост через реку Квай" покажется детским лего. Клетки должны стать частью этих самых нейроцирков, иначе вся затея с пересадкой — словно лейкопластырь на проломленную дверь. И тут на арену выходит генетическая инженерия. Не просто модификация с перспективой вырастить хомяка с шестью лапами, а тонкая настройка клеток, чтобы они лучше приживались и соединялись. Например, ученые подселили новым клеткам ген BDNF: это такая белковая нянька, отвечающая за выживание и рост нервных клеток, а также строительство новых связей. Мозг со вкусом принимает такие клетки — по задумке, новые нейроны не только заполняют пустоту, но и возвращают утраченную связь. Что может пойти не так? Возникают вопросы: насколько этично вмешиваться в природу так глубоко? Ведь первые опыты делали с использованием клеток эмбрионов. Спор тут бесконечный. Однако теперь, благодаря японскому лауреату Нобелевки Синъя Яманаке, мы можем производить "универсальные" стволовые клетки прямо из кожи взрослого человека — делают это в лаборатории, из банального кусочка кожи. Минус этические терки, минус риск иммунного отторжения, почти онлайн-доставка здоровья! Так в чём теперь вопрос? Не в том, МОЖЕМ ли мы — а КАК, КОГДА и с какой осторожностью нам это делать. Медицина — это гимнастика в борьбе с невозможным. Ещё недавно идея вернуть мозгу хоть что-то после инсульта казалась в лучшем случае фантастикой, а в худшем — поводом вызвать психиатра. Теперь наука, генетика и биология аккуратно склеивают то, что принято было просто вычеркивать. Дела идут сложно, но от каждого нового успеха в лаборатории хочется поверить: мозг не только помнит, но и чинится. Если, конечно, ему не мешать.
Мизофонские хроники: почему мир на слух — это ещё не весь кошмар
Мизофония — то самое загадочное состояние, когда людей выводят из себя невообразимо банальные звуки: чавканье, хруст чипсов, скрип от обуви на линолеуме. Но, как выяснили учёные из штата Юта, беда этим не ограничивается: мизофоники страдают не только из-за звуков. Новые данные свидетельствуют: их сверхчувствительность распространяется и на другие чувства — например, на осязание и обоняние. Правда, одежда на коже ещё не вызывает столько же ярости, как звук поедающего яблоко коллеги, но тенденция ясна. Авторы исследования обнаружили этот любопытный феномен, пока проводили клинические опросы в рамках испытаний терапий от мизофонии. Главный исследователь, Mercedes Woolley, поделилась: «Я слушала рассказы людей, страдающих этой напастью, и большинство сообщали, что их раздражают не только звуки — кто-то жалуется на неприятные ощущения от одежды, кого-то изводят ароматы». Иногда кажется, будто каждый внешний раздражитель — это персональный спецназ, тренированный портить жизнь человека. Самое интересное — у Mercedes Woolley самой неприятие запахов развилось ещё в детстве. Вот уж у кого профдеформация: когда пациенты рассказывали о мучениях от запаха или касаний, она невольно вспоминала собственные страдания из-за фруктов, которые слишком активно ели родственники. Возможно, именно благодаря такому эмпатичному подходу учёные взялись копать глубже, задавшись вопросом: «А не слишком ли многогранна мизофония?» Чтобы разобраться, исследователи собрали две группы: 60 взрослых, у которых мизофония диагностирована официально, и столько же обычных людей — без ярко выраженной чувствительности. Всех протестировали на предмет особенностей сенсорной обработки — насколько замечают, ищут или избегают различные ощущения. Оказалось, у мизофоников сенсорная система будто бы настроена на "максимум дергания": они куда хуже переносят раздражения и всячески их избегают — даже запахи и тканевые фактуры способны выбить их из колеи. Однако страдают в быту они всё-таки от звуков: если от неприятной ткани можно отвлечься, то от подвывов офисного чайника — почти невозможно. Цифры поражают: примерно 80% обладателей мизофонии отметили у себя (кроме звуковых) еще хотя бы одну невыносимую чувствительность, чаще всего — к прикосновениям. Причём почти половина из них оценивает её как среднюю или тяжёлую. Далее в рейтинге идут запахи, а всякие прекрасные на вкус булочки и радуга перед глазами раздражают реже. Но не спешите жалеть этих бедняг: большинство с неудобствами справляются и говорят, что только звуки превращают жизнь в ад наяву. Вот что значит специализация — пусть и не самая приятная. Чем тяжелее проявляется мизофония, тем больше у человека сопутствующих сенсорных проблем — что мизофоник, что просто особо чуткий гражданин. Это наводит на мысль: гиперчувствительность — общий фундамент, из которого потом рождается эта музыкантка нервов. Причем эта история не только про сенсорику. Другое исследование отмечает: у таких людей разум склонен "заедать" на раздражителях в эмоциональных ситуациях — сменить фокус для них так же сложно, как вытащить вилку из удлинителя зубами. Человек просто не может отвлечься, будто застревает в навязчивом круговороте неприятного стимула. Плюс, люди с мизофонией особые чемпионы по вниманию к мельчайшим деталям: где большинство пропустит оттенок или звук, они всё схватят. Так что сверхбдительность — их вторая натура. А теперь задумайтесь: если вы одновременно замечаете всё вокруг, и к тому же не можете "выключить раздражение", каково вам жить в мире людей, которые набивают рот арахисом или слушают музыку без наушников в транспорте? Последние штрихи к портрету: эта гипервозбудимость напрямую связана с уровнем стресса. Чем сильнее мизофония — тем больше ощущение, будто кто-то запускает ложку по стеклянной доске в вашей голове. Физиологически все признаки напоминают посттравматические расстройства, хотя прямой связи с травмами никто не нашёл. Генетика — тоже не отстаёт: крупномасштабное исследование выявило, что у обладателей мизофонии «в комплекте» находят гены, связанные с тревожностью и посттравматическим расстройством. А ещё нашёлся ген, отвечающий за приступ ярости при звуке жующих — кто бы мог подумать, что такой найдут! В чём мораль этой басни? Мизофония — не просто антипатия к шуму. Это целый коктейль из сенсорной хрупкости, тревожности и невольной зацикленности на бытовых катастрофах. Неудивительно, что однозадачные терапии не помогают: лечить только уши — всё равно что чинить крышу, когда в доме уже затоплен подвал. Учёные честно признают огрехи работы: они не проверяли участников на аутизм (а вдруг среди них есть те, у кого сверхчувствительность — симптом другого состояния), и не смогли раскладывать все сенсорные сферы по полочкам у контрольной группы. Так что вопросов больше, чем ответов. Но уже ясно: без комплексного подхода к этой напасти не обойтись — иначе в мире будет только больше людей, готовых сворачивать полотенца в бараний рог при звуке сопения соседа. Вывод: чем больше мы узнаём о мизофонии, тем сложнее её картина. А страдают — как всегда, слушающие. Или, если учёные окажутся правы, и обоняние, и чувствующие.
Чего только не вытворяет мозг во сне: как глубокий сон превращает нас в лучших склеротиков
Исследование с использованием электроэнцефалографии — если, конечно, у кого-то под рукой она завалялась — показало: сколько запомнишь после сна, напрямую зависит от того, сколько провалялся в самом глубоком сне. Причём не просто так — пока мы спим как убитые, наш мозг играет в «переезд»: воспоминания, которые раньше жили в теменно-затылочных закоулках, утром выползают на поверхность в переднюю височную долю. Кто-то назовёт это перестановкой мебели, а для учёных это — сенсация в «Нейропсихологии» (если кому интересно, это имя журнала, а не бытовой диагноз). Что же вообще за этот "медленный сон"? Это такой момент, когда никакая соседская дрель не достучится до вашей души. Мозг мечтает о снижении оборотов, рисует красивые, большие и медленные волны, а тело выпадает из реальности сильнее, чем после скучной лекции. В это время все нейроны отдыхают от дневной беготни, память клеится, как старые обои к стене, а навыки и факты тихо шепчутся друг другу в уголке памяти. Глубокий сон к тому же работает бесплатным ночным ремонтником: выливает на нас гормон роста, зашивает дырявые ткани организмa и бросается на амбразуру против простуд. Иммунитет в этот момент бьёт рекорды по активности, а мозг готовит себе генеральную уборку, сметая метаболический мусор — как операционная система после обновления. Неудивительно, что когда этот этап сна куда-то девается (спасибо стрессу, гаджетам и ночным сериалам), мы просыпаемся с дырявой памятью, невнимательностью и лицом, на котором всё написано. Вообще, «медленный сон» — как ночной айтишник: чинит всё, что сломали за день, укрепляет старые нейронные провода, чтобы завтра не пришлось всё учить заново. Авторы исследования — Саймон Фагель-Субейран и его многострадальные коллеги — решили разобраться, что же такого делает сон с нашими воспоминаниями. Они вспомнили, что память — не статичная банка с огурцами, а довольно шальная конструкция, которая то крепнет, то блекнет со временем. Как выясняется, пока мы спим, наша голова занимается не чем иным, как перестройкой маршрутов для вызова воспоминаний. Идеальное время — когда внешние раздражители вырубаются, то есть ночью. Для этого 24 студента, средний возраст под 23 года, пожертвовали своими ночами эксперимента ради. Эксперимент выглядел так: испытуемым выдавали задания по запоминанию слов и картинок. В одном случае — ассоциации «гитара или машина», в другом — «дом или коридор», причём каждую картинку цепляли к 100 разным глаголам. После этого всех заставляли вспомнить выученное, сначала вечером, сразу после изучения (хотя мечтать уже хотелось), а потом утром, когда сон ещё на глазах. Всё это благолепие писалось на EEG — тот самый шлем с проводами, который знают по кино. И что же? До сна мозг вспыхивал при попытках воспоминаний в одной части, а вот после сна — уже в совсем другом месте. Причём чем больше времени испытуемый провёл в объятиях медленных волн глубокого сна, тем больше менялся маршрут «звонка другу» в мозге, и тем лучше вспоминал утром выученное. Если отбросить научные заклинания, получается так: ночью наш мозг делает ремонт памяти, а особенно усердствует, если уж выдался глубоко поспать. Студенты отдавали честь науке, а мозг их пользовался этим, чтобы устроить переезд воспоминаний — из старых тёмных комнат в новые, светлые, почти реновированные. Конечно, исследование проводили, как водится, только на молодых студентах. Хочется верить, что всё это работает и на более взрослых добрых людях — но кто мы такие, чтобы утверждать наверняка? Впрочем, если сегодня вам снится ремонт, это не к смене обоев. Возможно, ваш мозг занят реставрацией памяти. Исследование провели Саймон Фагель-Субейран, Полина Перзич и Бернхард П. Старезина. Что ж, спасибо им — за моральную компенсацию тем, кто любит поспать.
Кофеин против сна: дневная бодрость — ночная компенсация?
Ученые неожиданно выяснили: постоянное потребление кофеина не только чуть сокращает, но и ощутимо углубляет ночной сон. Человеческий мозг, как выясняется, способен сам подстраиваться к вечной атаке кофе и других бодрящих напитков. Важнейшие нюансы — дело опубликовано в солидном Journal of Psychopharmacology. Кофеин — чемпион мира среди психостимуляторов, любимец миллионов. Чашечка утреннего кофе или вечерний энергетик теперь — не просто традиция, а образ жизни. По скромным европейским расчетам, каждый взрослый в среднем получает от 86 до 263 мг кофеина в день — это где-то от одной до трёх кружек кофе. Отличный показатель всеобщей усталости. Но что остается за кадром обыденного употребления кофеина? Научные баталии вокруг его долгосрочного влияния на здоровье, в частности, на качество сна, идут десятилетиями. Хороший сон — это не праздная тема: от него зависят сердце, иммунитет, память и нервы. Большинство прежних исследований были сняты в условиях полной стерильности лабораторий. Там испытуемых превращали в бедных космонавтов: лишили кофе и потом скармливали его на ночь. Итог — кошмары любого трудоголика: бессонница, частые пробуждения, вечный поиск удобной подушки. Однако, скажите честно, кто из нас устраивает себе такие мучения добровольно? Большинство же пьет кофе каждый день, причем годами — и не собирается становиться лабораторным хомячком. Группа исследователей под предводительством Беньямина Штуки из Цюрихского университета решила разобраться: а есть ли эффект, если кофе пить годами, а не из-под палки? Для этого они скрестили данные британского "Биобанка" почти полумиллиона человек и швейцарского проекта HypnoLaus (1702 участника), где сон изучался в домашних условиях через полисомнографию — сложную процедуру наблюдения за снами с помощью датчиков на голове. Там фиксируют не только сами сны, но и дыхание, пульс, движение глаз и даже честности ответов на вопросы «А много ли вы пьёте кофе?» Всех участников разделили, как в школьной столовой: на тех, кто пьет четыре и более кофе в день, и на скромников с тремя и менее чашками. Analyse провели с помощью двух мощных статистических хаков. Первый — менделевская рандомизация: тут в ход идут гены, определяющие скорость расщепления кофеина — чтобы результат не испортили лишние пирожные в рационе или соцдем-статус. Второй способ — causal matching (каузальное сопоставление): подкладывают к любителю кофе двойника среди умеренных любителей — по возрасту, весу и степени уныния. Результаты? Хронические любители кофе спят короче (минус 11–13 минут за сутки), но этот скромный минус покрывается роскошью глубокой дельта-фазы сна — самого сладкого и восстанавливающего фрагмента ночи. "Зависимые" от кофе показывают по приборам ту самую глубину, за которую медики и борются. И даже субъективно качество сна не отстает — ни в унынии по утрам, ни в ощущения счастья после пробуждения сторонники кофе себя не ущемляют. Дополнительное умиление вызывает статистическая честность работы: ученые перестраховались и использовали кучу моделей, а публиковали только то, что давало одинаковый результат во всех случаях. Правда, нельзя исключить человеческий фактор: кто-то может приукрашать свои подвиги с кофе на анкетах, да и стандарты кружек в разных странах вызывают больше вопросов, чем FIFA к судейству на чемпионате мира. А еще есть подвох: почти все подопытные были европейцами. То есть для любителей кофе с берега Амазонки или чайных гуру из Китая общие выводы могут слегка не попадать в точку. Вывод напоследок? Да, ваши третья-четвертая чашка кофе могут слегка укоротить ночь. Зато мозг не дурак: чуть меньше спим — зато спим крепче, как броненосец во время урагана. Беда ли? Не похоже. Ученые резюмируют: пока нет оснований считать, что кофеиновая привычка опасна для сна — если, конечно, не путать подушку с клавиатурой.