Исследования по тегу #научные исследования
Приглашаем вас в мир современных исследований, где ученые со всего мира ищут ответы на самые актуальные вопросы психологии.
В этом разделе мы собрали для вас реальные клинические работы, которые помогают разрабатывать новые эффективные методики поддержки и терапии.
Чтобы вы могли сами заглянуть «внутрь» науки, каждая работа сопровождается ссылкой на её полный текст — официальный документ или научную статью.
Это уникальная возможность не просто прочитать выводы, а изучить все детали проведенной работы.
Мы верим, что открытый доступ к знаниям помогает всем нам лучше понимать себя и окружающих.
Дети чаще моргают — и лучше переключаются: неожиданная подсказка о развитии мозга
Дошкольник моргает — и, возможно, этим невольно сообщает кое-что о созревании мозга. Исследование, опубликованное в журнале Communications Psychology, обнаружило: дети, которые чаще моргали, лучше справлялись с заданием на переключение между правилами. У них также активнее работала определённая область префронтальной коры — участка мозга за лбом, важного для самоконтроля и гибкого мышления. Звучит как удобный повод поставить камеру в детской и объявить её диагностическим центром. Но исследователи сразу предупреждают: частота моргания пока не годится для оценки способностей отдельного ребёнка. Речь идёт лишь о статистической связи, а не о волшебном способе измерить интеллект. Что именно изучали Исполнительные функции — это набор умственных навыков, которые помогают удерживать информацию в голове, не отвлекаться и менять правило или цель, когда обстоятельства этого требуют. В возрасте от трёх до шести лет эти способности развиваются особенно быстро. В дальнейшем они связаны с успеваемостью, социальным приспособлением и здоровьем. Считается, что этот скачок отчасти отражает созревание префронтальной коры — наружного слоя ткани в передней части мозга. По одной из гипотез, у маленьких детей связанные с задачей участки коры активируются широко и без особого порядка, а по мере взросления мозг всё точнее подключает нужные области. У взрослых префронтальная кора работает во взаимодействии со стриатумом — группой глубинных структур мозга, участвующих в движении, вознаграждении и усвоении правил. На связь между этими отделами влияет дофамин — химический посредник, который вырабатывается в среднем мозге. Предполагается, что он помогает удерживать важную для цели информацию в префронтальной коре и одновременно позволяет стриатуму обновлять правила, когда ситуация меняется. Проверить, какую роль дофамин и эти мозговые цепи играют в развитии дошкольников, непросто. Один из методов исследования дофамина у взрослых — позитронно-эмиссионная томография — требует радиоактивных веществ и долгого неподвижного лежания. Для маленьких детей это примерно так же удобно, как просить щенка спокойно позировать на паспорт. Косвенные основания искать связь уже были. В исследовании 2018 года один из нынешних авторов и его коллега обнаружили, что варианты гена, регулирующего дофамин, у детей трёх–шести лет связаны и со способностью переключаться между правилами, и с активностью верхней правой части префронтальной коры. Новая работа проверяла другой, более простой показатель — спонтанное моргание, то есть число морганий в минуту без внешнего раздражителя. У новорождённых оно обычно не превышает пяти раз в минуту, а у взрослых составляет в среднем около двадцати. Моргание связано с системами мозга, отвечающими за бодрствование, и в исследованиях взрослых, а также в клинических работах его связывали с дофаминовой активностью и гибкостью мышления. Например, при болезни Паркинсона, сопровождающейся снижением уровня дофамина, люди часто моргают реже. Карточки, камера и повязка на лбу Исследовательскую группу возглавили Рюта Кувамидзу, доцент Института медицинских и спортивных наук и Инициативы передовых исследований человеческой высокой работоспособности Университета Цукубы, и Юсуке Моригути, профессор Высшей школы гуманитарных наук Киотского университета и руководитель лаборатории развития детей Moriguchi Child Development Lab. Моригути с 2009 года изучает, как генетические и социально-экономические факторы связаны с ранним развитием префронтальной коры. Кувамидзу ранее обнаружил, что у молодых взрослых более высокая частота спонтанного моргания связана с лучшим когнитивным контролем в исследованиях физической нагрузки. В нынешнем эксперименте участвовали 113 японских детей в возрасте от 35 до 80 месяцев. Средний возраст составлял 59 месяцев; среди участников было 55 девочек и 58 мальчиков. Детей набрали в двух дошкольных учреждениях в Осаке и Киото. По предварительному расчёту для выявления корреляции средней величины — 0,30 — требовалось не менее 82 участников. Данные ещё десяти детей не удалось использовать: шестеро отказались начинать, трое не захотели надевать повязку для регистрации мозговой активности, а один ребёнок слишком много двигался и не смог завершить задание. Исследование заранее официально не зарегистрировали, но авторы придерживались запланированной двухэтапной стратегии анализа и опубликовали обезличенные данные и код на платформе Open Science Framework. Гибкость мышления проверяли с помощью карточной игры Dimensional Change Card Sort. Детям показывали карточки с цветными фигурами и просили раскладывать их, сопоставляя с одной из двух образцовых карточек. Было три раунда с разными наборами карточек. В каждом дети сначала сортировали по цвету, затем переключались на форму, а в заключительной части чередовали оба правила — максимум в восьми пробах. Блоки сортировки длились 25 секунд, перерывы — 15 секунд. В каждой фазе можно было выполнить до 24 проб за три раунда. В среднем дети прошли 22 пробы на этапе сортировки по цвету, 22,2 — после переключения на форму и 21,1 — в смешанной фазе. Точность переключения считали по тем пробам, где правило менялось по сравнению с предыдущей. Вся сессия длилась шесть минут: примерно 40% времени приходилось на отдых, 60% — на сортировку. Камера находилась в 100–150 сантиметрах от ребёнка и снимала лицо со скоростью 30 кадров в секунду. Два обученных специалиста подсчитывали моргания у 112 детей, чьи глаза оставались видны на записи. Пока дети играли, исследователи регистрировали активность мозга методом функциональной ближней инфракрасной спектроскопии (fNIRS). Это неинвазивный способ оценивать изменения уровня насыщенного кислородом гемоглобина в крови — косвенный показатель активности участков мозга. Повязка на лбу направляла в ткани безвредный ближний инфракрасный свет и улавливала его отражение с помощью датчиков. Шестнадцать каналов охватывали четыре области боковой части префронтальной коры: левую и правую дорсолатеральные, расположенные выше и ближе к наружной стороне, а также левую и правую ростролатеральные — ниже и ближе к переднему полюсу мозга. Чтобы моргание и кровоток в коже не выдавали себя за работу мозга, исследователи применили математический метод отделения нейронных сигналов от поверхностных физиологических помех. По синхронным видеозаписям также исключили 1,6% проб, на которых были заметны движения тела или смещение повязки. Что показали результаты Как только правила начали меняться, игра закономерно стала труднее: точность заметно снизилась после перехода от сортировки по цвету к сортировке по форме и в смешанной фазе. Дети постарше лучше справлялись с переключением правил: связь с возрастом составила 0, Они также чаще моргали — корреляция с возрастом была 0, У детей младше четырёх лет частота моргания была низкой и различалась мало, тогда как у старших дошкольников разброс оказался заметным: некоторые моргали чаще двадцати раз в минуту. Главный результат: дети, моргавшие чаще, точнее переключались между правилами. Связь между частотой моргания и точностью составила 0, Возможно, всё объясняется возрастом: дети постарше и моргают чаще, и играют лучше. Поэтому исследователи статистически учли возраст. Связь ослабла, но сохранилась: частичная корреляция составила 0, Результат оставался похожим и после дополнительного учёта пола и дошкольного учреждения. Иными словами, моргание, похоже, отражало не только разницу между маленькими и старшими детьми: оно также было связано с различиями между детьми одного возраста. Далее исследователи сравнили активность префронтальной коры на разных этапах игры и в разных её областях. Для этого использовали линейные модели со смешанными эффектами — статистический метод, который учитывает повторные измерения у одного и того же ребёнка. Во время фазы после переключения и смешанной фазы уровень кислорода в крови мозга умеренно повышался по сравнению с первоначальной сортировкой по цвету. Разница между двумя более сложными фазами статистически значимой не была. В целом правая половина мозга работала активнее левой, а верхняя дорсолатеральная область — активнее нижней ростролатеральной. Учёт возраста улучшил статистическую модель: доля вариации активности мозга, объясняемая экспериментальными факторами, выросла с 5 до 8%. Большая часть различий, таким образом, осталась загадкой — мозг не обязан выдавать все свои секреты по первому запросу исследователей. Возраст был связан с тем, как распределялась активность: у старших детей она усиливалась в правом полушарии и верхней дорсолатеральной области, но снижалась в левом полушарии и нижней ростролатеральной. Вместо того чтобы одинаково включать всю префронтальную кору, мозг старших дошкольников избирательнее задействовал верхнюю правую область. Такой переход к более точечному включению нужных участков называют функциональной дифференциацией. Когда учёные отдельно проверили четыре области коры на связь с морганием и успешностью переключения, статистический порог с поправкой на множественные сравнения преодолела только правая дорсолатеральная префронтальная кора. Активность этой области была связана и с частотой моргания (корреляция 0,27 у 111 детей), и с точностью переключения (0,32 у 112 детей). В трёх других областях корреляции не достигали 0,20 и статистически значимого уровня. После учёта возраста связь сохранилась и для моргания, и для точности переключения: частичная корреляция в обоих случаях составила 0, Это умеренные, довольно скромные показатели — меньше той корреляции 0,30, на выявление которой изначально рассчитывали размер выборки. Дополнительный, поисковый анализ был совместим с предположением, что активность правой дорсолатеральной области может частично объяснять связь между морганием и успешностью игры. Но измерения проводили только один раз, поэтому этот анализ не доказывает, что одно вызывает другое. Авторы предполагают, что созревание дофаминовой системы и связей между передними и глубинными отделами мозга может сопровождаться как ростом частоты моргания, так и более избирательным включением верхней правой префронтальной коры. Они также допускают, что дети, эффективнее выполняющие зрительное задание, могут меньше полагаться на речевую обработку в левом полушарии или на исследовательскую активность нижних областей префронтальной коры. Это интерпретация результатов, а не установленный механизм. Моргание — не диагноз По словам Кувамидзу и Моригути, моргание удобно изучать: его можно записать обычной видеокамерой, а в перспективе автоматически подсчитывать с помощью искусственного интеллекта. Это потенциально позволит проводить крупные исследования без дорогого оборудования и специальной лаборатории. Но авторы подчёркивают: обнаруженная связь относится к группе детей и слишком слаба, чтобы надёжно оценивать конкретного ребёнка. Более того, пока нет данных, что просьба моргать чаще улучшит когнитивные способности. Некоторые дети моргают реже и при этом могут обладать хорошо развитыми исполнительными функциями. Использовать частоту моргания для диагностики или оценки детей нельзя. Само моргание — не прямой счётчик дофамина. В его формировании участвуют разные структуры ствола и глубинных отделов мозга, а также другие вещества, связанные с уровнем бодрствования, в том числе ацетилхолин и норадреналин. Даже исследования здоровых взрослых с применением нейровизуализации находили слабую или отсутствующую связь между частотой моргания и некоторыми показателями работы дофаминовой системы. Кроме того, датчики fNIRS на лбу не могут измерять активность глубоких структур вроде стриатума или среднего мозга. Есть и другие ограничения. Исследование было поперечным: каждого ребёнка проверили лишь один раз. Поэтому оно не показывает, как меняется моргание конкретного ребёнка с возрастом и связано ли такое изменение с развитием гибкости мышления. Для этого нужно наблюдать за одними и теми же детьми несколько лет. Исполнительные функции проверяли только одной зрительной карточной игрой, а число морганий усредняли за шесть минут. Исследователи не отслеживали, как моргания соотносятся с отдельными пробами буквально по секундам. Само движение век может влиять на оптические записи с лба, и нельзя исключить, что после очистки данных часть помех от движения или кровотока всё же сохранилась. Наконец, результаты предстоит проверить на других заданиях на самоконтроль и в разных культурных условиях. Команда планирует изучать, как на эти связи могут влиять образ жизни, генетика и среда — например, физические нагрузки, музыка и образовательные программы. Учёные также хотят выяснить, можно ли использовать частоту моргания для оценки эффекта таких занятий и поддержки. Простота измерения, по их мнению, позволяет проводить подобные исследования среди детей в разных регионах и при разном уровне оснащения. Исследователи занимаются и смежными темами — внутренней речью и уровнем бодрствования. В работе 2026 года, опубликованной в iScience, они с помощью наблюдения за зрачками показали у взрослых, что счёт про себя сопровождается меньшей реакцией зрачков, чем счёт вслух. В другой статье того же года, вышедшей в Acta Psychologica, изучалось появление внутренней речи у детей трёх–шести лет с помощью задания на мысленный счёт. Нынешняя работа была посвящена когнитивной гибкости — одной из составляющих исполнительных функций. Авторы считают, что моргание может быть связано и с другими сторонами развития, включая память, иные компоненты самоконтроля и сознание. Почему люди вообще моргают — вопрос, на который наука пока не ответила окончательно. Статья называется Emergent blink rate in early childhood is associated with neural origins of executive function («Формирование частоты моргания в раннем детстве связано с нейронными основами исполнительных функций»). Её авторы — Рюта Кувамидзу, Нодзоми Ямамото, Кота Отани и Юсуке Моригути.
Воспаление на время лишило женщин радости и желания общаться — эксперимент показал, как иммунитет портит настроение
Воспаление может на короткое время приглушить удовольствие от жизни и охоту к общению. К такому выводу пришли авторы рандомизированного исследования с плацебо-контролем, опубликованного в журнале Psychoneuroendocrinology. У здоровых женщин искусственно вызванная воспалительная реакция усилила симптомы ангедонии — сниженной способности испытывать удовольствие — и уменьшила желание поболтать с другим человеком. На распознавание улыбающихся лиц она повлияла куда скромнее. Депрессия — одна из ведущих причин утраты трудоспособности в мире. Она затрагивает не только эмоциональное состояние, но и способность радоваться привычным занятиям и поддерживать отношения. Один из особенно мучительных симптомов — ангедония: человек теряет интерес к тому, что прежде приносило удовольствие, будь то любимое хобби, встреча с друзьями или просто приятное времяпрепровождение. Радость, как выясняется, тоже умеет уходить в отпуск без предупреждения. Причины ангедонии до конца не выяснены, но всё больше данных указывает на возможную роль воспаления. Обычно это естественная реакция иммунной системы на инфекцию или повреждение. Однако иммунитет способен влиять и на работу мозга — в частности, на обработку эмоций, мотивацию и вознаграждение. В исследованиях вознаграждения различают два процесса. Первый — желание получить что-то приятное, или «хотеть». Второй — удовольствие от уже полученного, или «нравиться». Предыдущие работы показывали, что воспаление может ослаблять стремление добиваться награды, а вот его влияние на само удовольствие изучено менее однозначно. Особенно важны здесь социальные взаимодействия: одобрение, принятие и дружелюбная улыбка заметно влияют на психологическое благополучие. По крайней мере, когда организм не занят тем, чтобы объявить тревогу. Команда под руководством Chloe C. Boyle из Центра психонейроиммунологии имени Нормана Казинса при Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе решила проверить, меняет ли острое воспаление реакцию на социальные вознаграждения. Учёных интересовали и желание искать общения, и чувствительность к позитивным социальным сигналам. В исследование включили женщин: они более уязвимы к депрессии, а предыдущие работы показывали, что после воспалительного воздействия у женщин может чаще снижаться настроение, чем у мужчин. В эксперименте участвовали 40 здоровых женщин в возрасте от 25 до 44 лет, набранных в районе Лос-Анджелеса в рамках более крупного клинического исследования. У них не было текущих психических заболеваний; они не курили и не принимали антидепрессанты или препараты, способные влиять на иммунную систему. Случайным образом 18 участницам ввели небольшую дозу эндотоксина, а 22 — физиологический раствор, выступавший плацебо. Эндотоксин — компонент наружной мембраны грамотрицательных бактерий. Попадая в кровь, он вызывает кратковременную воспалительную реакцию. Участницы и сотрудники, которые непосредственно проводили процедуры, не знали, кому достался эндотоксин, а кому — плацебо. Иными словами, никто не мог заранее подстроить впечатления под ожидаемый результат. До инъекции, а затем каждый час участницы сдавали кровь для измерения маркеров воспаления и сообщали, чувствуют ли они усталость или недомогание. До укола и через два часа — примерно на пике воспалительной реакции — женщины выполняли два задания, проверявших реакцию на позитивные социальные сигналы. В первом задании участницам показывали видео, где нейтральное лицо постепенно сменялось сердитым, испуганным или счастливым. Нужно было как можно быстрее определить эмоцию. Во втором задании, предназначенном для оценки внимания, на короткое время появлялись пара эмоциональных и нейтральных лиц, а затем точка в одном из мест, где они находились. По скорости реакции исследователи оценивали, куда в первую очередь направлялось внимание. Социальную мотивацию проверяли проще: участницы оценивали, насколько им хотелось бы пообщаться с кем-нибудь, решить головоломку, посидеть в одиночестве или посмотреть короткие видеоролики. Эти оценки они давали во время предварительного визита и повторно через два часа после инъекции. Ангедонию измеряли анкетой до укола, а затем через два и четыре часа. Через два часа женщины, получившие эндотоксин, сообщали о более выраженной ангедонии и меньшем желании поговорить с другим человеком, чем участницы из группы плацебо. При этом интерес к головоломкам, видеороликам и спокойному одиночеству заметно не изменился. Похоже, воспаление задело именно социальную мотивацию, а не желание вообще чем-нибудь заняться. Эффект сохранялся и после того, как исследователи учли усталость и физическое недомогание. Однако ангедония оказалась временной: через четыре часа её показатели вернулись к исходным, хотя маркеры воспаления всё ещё оставались повышенными. У участниц, получивших эндотоксин, более сильный рост воспалительного белка TNF-α в первый час был связан с более заметным усилением ангедонии и более резким снижением желания общаться. На распознавание позитивных социальных сигналов воспаление повлияло слабее. Во второй раз участницы из группы плацебо стали немного точнее распознавать счастливые лица, тогда как в группе эндотоксина улучшения не было. Но изначально участницы с плацебо справлялись с этим заданием чуть хуже, поэтому авторы призывают осторожно трактовать разницу. На то, куда направлялось внимание во втором задании, эндотоксин не повлиял. Авторы заключили, что острая воспалительная реакция усиливает ангедонию и снижает социальную мотивацию, тогда как влияние на чувствительность к позитивным социальным сигналам ограничено. Это помогает понять, по каким связанным с вознаграждением механизмам активация иммунной системы может участвовать в развитии депрессии, связанной с воспалением. Но прежде чем объявлять иммунитет главным похитителем радости, стоит учесть ограничения. В исследовании участвовали только 40 женщин в возрасте от 25 до 44 лет, поэтому результаты могут отличаться для мужчин и людей других возрастных групп. Кроме того, эндотоксин вызвал краткую и интенсивную реакцию, тогда как у некоторых людей с депрессией воспаление может быть более длительным и слабовыраженным. Насколько результаты относятся к клинической депрессии, предстоит выяснить отдельно. Есть и ещё одна оговорка: нежелание общаться во время острой болезни может быть полезной реакцией организма — способом сберечь силы. А социальную мотивацию исследователи оценивали по ответам участниц о том, чем им хотелось бы заняться, а не наблюдали, искали ли они общения на самом деле. Хотеть написать другу и действительно написать — всё-таки разные виды спорта. Статья называется «Влияние острой воспалительной реакции на ангедонию и обработку социального вознаграждения: рандомизированное контролируемое исследование эндотоксина». Её авторы — Chloe C. Boyle, Flora Blandl, Naomi I. Eisenberger, Richard Olmstead, Joshua H. Cho, Dominique Piber и Michael R. Irwin.
Секс как разминирование: почему молодые мужчины боятся ошибиться
Молодые мужчины, участвовавшие в новом исследовании, описывали секс не как удовольствие, а как экзамен с туманными правилами и слишком высокой ценой ошибки. В их рассказах звучали тревога, постоянная настороженность и стыд. Исследователи обнаружили: искреннее желание не причинить партнёрше вред у многих соседствует со страхом общественного осуждения и юридических последствий. Работа опубликована в Journal of Sex & Marital Therapy. Её авторы — Джосси Форрест, Джесси В. Форд и Джонатан Херринг — провели подробные интервью с 31 гетеросексуальным мужчиной в возрасте от 18 до 32 лет. Все они взрослели в период, когда тема сексуального согласия стала заметно чаще появляться в законах, университетских правилах и просветительских кампаниях. Сексуальное согласие — это взаимное добровольное решение участвовать в сексуальном контакте. В последние годы широко продвигается принцип так называемого утвердительного согласия: недостаточно, чтобы человек просто не сказал «нет»; необходимо активное и продолжающееся согласие. Оно может выражаться словами или поведением, но молчание и отсутствие сопротивления сами по себе согласием не считаются. Во многих образовательных программах основной акцент сделан на том, что мужчина должен спрашивать, следить за реакцией партнёрши и проверять её готовность на каждом этапе. На практике спальня, как выясняется, не всегда похожа на учебный класс с контрольным списком. В исследовании студентов 2013 года молодые люди чаще ориентировались на язык тела и физические сигналы, а не задавали прямые вопросы. Но невербальные знаки легко истолковать неправильно. Обзор исследований 2016 года указывал, что ситуацию усложняют алкоголь, нормы случайных свиданий и традиционное ожидание, что физический контакт первым начнёт мужчина. Занятия, где согласие представлено как простой набор словесных правил, могут расходиться с тем, как молодые люди действительно общаются. Исследование 2022 года показало: из-за этого несоответствия некоторые подростки испытывали растерянность и тревогу, не понимая, как вести себя на свиданиях в своём кругу. При этом разговоры о мужской сексуальности нередко сосредоточены на агрессии, чувстве вседозволенности и осуждённых преступниках. О переживаниях обычных молодых мужчин в ситуациях взаимного согласия исследовали гораздо меньше. «Мы хотели понять причины сексуального насилия, чтобы его предотвращать», — рассказывала Форрест. По её словам, исследователи быстро заметили, что научные работы чаще описывают опыт женщин, пострадавших от насилия. Исследований мужчин было мало, а многие из них представляли собой небольшие и давние работы о людях, осуждённых за сексуальные преступления. Команда решила разобраться, как молодые мужчины ориентируются в согласии — в том числе в непростой «серой зоне» между неприятным сексуальным опытом и сексом без согласия. Это поколение росло на фоне кампаний о согласии, движения #MeToo, разговоров о «токсичной маскулинности», онлайн-порнографии и знакомств через приложения. Исследователи не ставили целью изучать влияние каждого из этих факторов, но считали важным услышать самих молодых мужчин, а не переносить на них представления о предыдущих поколениях. В более ранней статье по тем же интервью Форрест и Форд описали, как участники пытались понять, согласна ли партнёрша. Они учитывали сразу несколько признаков: доверие, обстановку, подходящий момент и взаимность физических действий. Исследователей удивило, что мужчины не относились к согласию беспечно: они хорошо понимали его значение и, по их словам, действительно хотели всё сделать правильно. Авторы назвали такой подход «многофакторной аутентификацией» — по аналогии с дополнительной проверкой личности при входе в аккаунт. Одного сигнала мужчинам часто было недостаточно: они ждали совпадения нескольких признаков, например ответных и постепенно усиливающихся прикосновений, уместной обстановки, а иногда и словесных уточнений до, во время и после секса. Новое исследование было посвящено тому, каково постоянно проводить такую проверку. Как проходило исследование Из 35 участников более крупного проекта The Blurred Lines Project в анализ включили 31 мужчину, назвавшего себя гетеросексуальным. Их набирали в Мельбурнском университете с помощью объявлений в кампусе и «снежного кома»: первые добровольцы рассказывали об исследовании знакомым. Участники должны были иметь опыт хотя бы одного сексуального контакта со знакомым взрослым и не иметь обвинений или судимостей за сексуальные преступления. На момент исследования 24 мужчины жили в Австралии, семеро — в США. За участие каждый получил продуктовый сертификат на 40 долларов. Форрест провела все интервью лично или по видеосвязи с сентября по ноябрь 2023 года. Двадцать шесть бесед прошли на английском языке, пять — на испанском. В среднем интервью длилось 92 минуты. Участникам задавали семь открытых вопросов. Их просили объяснить, что для них означает сексуальное согласие, и рассказать о случаях, когда оба человека, по их мнению, согласились на секс; когда они сами не хотели секса, но всё же вступили в него; когда они сомневались в согласии партнёрши; а также когда партнёрша не соглашалась. Мужчин спрашивали и о том, почему молодые люди иногда продолжают сексуальный контакт, не будучи уверенными в согласии партнёрши. Примечательно, что исследователи прямо не спрашивали участников об эмоциях, моральной ответственности или страхе обвинений. Эти темы возникали сами, когда мужчины рассказывали о своей личной жизни. Записи расшифровали и проанализировали методом тематического анализа — исследователи искали повторяющиеся смыслы в рассказах. При индуктивном анализе темы выводят из слов самих участников, а не раскладывают их ответы по заранее заданным категориям. Так команда выделила три пересекающиеся темы. Авторы подчёркивают: это качественное исследование, рассчитанное на глубину, а не на статистическую оценку распространённости явления. Поэтому проценты ниже относятся только к этим 31 участнику и не показывают, сколько молодых мужчин в целом переживают подобное. Секс, который больше похож на обезвреживание бомбы Двадцать девять из 31 участника — 94 процента — описывали сексуальные контакты как ситуации сильной тревоги, страха и постоянной настороженности. О сексе как о чём-то весёлом, расслабляющем или приятном мужчины говорили редко. Многие чувствовали себя зажатыми между двумя требованиями: общество ждёт от них сексуальной активности, но ошибаться, как им казалось, нельзя. Один 28-летний участник сравнил происходящее с попыткой обезвредить бомбу, не зная, какой провод перерезать. По его словам, ситуация становилась «очень напряжённой», хотя секс вообще-то должен быть приятным, свободным и открытым. Двое более молодых мужчин рассказали, что страх во время близости перевешивал возможную радость. К тревоге о согласии добавлялись переживания о собственной сексуальной «результативности»: удастся ли доставить партнёрше удовольствие, хватит ли выносливости. Некоторым было трудно отделить эти опасения друг от друга. Вместо того чтобы быть в моменте, мужчины, по их рассказам, привычно следили за реакциями партнёрши и одновременно контролировали собственное поведение. Романтика, если верить этим описаниям, временами напоминала службу внутренней безопасности. Вторая тема — страх причинить вред и стремление быть хорошим партнёром — также прозвучала у 29 из 31 мужчины, то есть у 94 процентов. Участники подчёркивали, что не хотят пугать, принуждать или обижать женщину. Они были хорошо осведомлены о том, что мужчин нередко воспринимают с подозрением в вопросах секса. По мнению авторов, здоровая забота о партнёрше у некоторых доходила до болезненного угождения и отказа от собственных желаний. Чтобы женщина чувствовала себя в безопасности и не думала, что ею воспользовались, некоторые мужчины ставили её комфорт выше своего настолько, что переставали понимать, чего хотят сами. Один признался, что почти не знает, что ему нравится в постели: он слишком сосредоточен на удовольствии партнёрш. Другой рассказывал, что просто отдавал им полный контроль над происходящим. Авторы предположили, что забота для части участников превращалась в своеобразное представление — демонстрацию «правильного» согласия и удовольствия вместо совместного желания. Исследователи ожидали встретить более самоуверенных и склонных к чувству вседозволенности мужчин. Вместо этого, по их словам, собеседники оказались вдумчивыми, хорошо понимали значение согласия, но часто были тревожны и перегружены переживаниями. Некоторые усвоили широкое культурное подозрение к молодым мужчинам. Один участник сказал, что молодые мужчины чувствуют себя «бомбами замедленного действия, готовыми взорваться сексуальным насилием». Авторы считают, что просветительские усилия, призванные повысить ответственность мужчин, могут работать — но иметь непредвиденный побочный эффект. Это не означает, что мужчин не нужно учить согласию. Скорее, исследование поднимает вопрос о том, не превращается ли ответственность в убеждение, что любая ошибка неизбежно делает человека чудовищем. Страх обвинения — и стыд за самого себя Двадцать шесть мужчин из 31 — 84 процента — говорили о сильном страхе публичного позора и разрушенных перспектив. Девятнадцать участников — 61 процент — боялись официальных обвинений, которые, как им представлялось, могли лишить их карьеры или привести в тюрьму. Они опасались, что контакт, казавшийся взаимным в моменте, позднее могут истолковать как насилие. Один участник сравнил сексуальную жизнь подростков с ситуацией, в которой в 13 лет человеку предлагают сдать экзамен на адвоката, не проведя ни одного урока, а за провал обещают тюрьму. Ещё 17 мужчин — 55 процентов — боялись неформального суда сплетен: слухи о неподобающем поведении, по их мнению, могли навсегда закрыть им дорогу в компанию друзей или профессиональное сообщество. Мужчины рассказывали, что им трудно было просить совета или честно говорить с друзьями о сомнениях. Один участник сказал, что признаться другому мужчине в возможном нарушении границ — «всё равно что назвать себя растлителем детей». По наблюдению исследователей, о сексуальной «технике» мужчины могли говорить, а о неуверенности — нет. Ещё тревожнее оказалось то, что 16 участников — 52 процента — обращали этот приговор на самих себя. Речь шла не столько о чувстве вины за конкретный поступок, сколько о стыде за собственную личность. Мужчины говорили: «Я плохой человек», «Я такой ужасный». Авторы назвали одним из главных выводов отсутствие безопасного пространства для разговора о согласии. По их словам, участники боялись признаться в сомнениях даже самим себе, не говоря уже о друзьях или семье. Они опасались, что признание в несовершенстве будет воспринято как признание в том, что они сексуальные преступники. Но если о согласии нельзя говорить, трудно понять, как научиться лучше распознавать границы и строить отношения без вреда. Исследователи считают, что переживания мужчин подпитывали два преувеличенных страха: случайно совершить сексуальное насилие, несмотря на все усилия, и быть ложно обвинённым. Ложные обвинения существуют, однако, отмечают авторы, полицейские и юридические обзоры показывают, что они редки — гораздо реже, чем предполагали участники. По мнению исследователей, эти опасения мешали мужчинам доверять и партнёршам, и самим себе; некоторые в итоге старались избегать близости. Что это исследование может и чего не может доказать Гурит Э. Бирнбаум, профессор психологии Университета Райхмана, не участвовавшая в работе, назвала результаты мрачной картиной сексуального опыта молодых мужчин. По её словам, рассказы участников были окрашены тревогой, самоконтролем и ответственностью сильнее, чем удовольствием, азартом и ощущением новизны. Относительная неопытность мужчин и современный общественный разговор о согласии, предположила она, могут быть связаны с такими переживаниями. Бирнбаум также считает, что стоит проверить, отражают ли эти интервью более широкую тенденцию и может ли тревога частично объяснить снижение частоты сексуальных контактов у молодых поколений — наряду с факторами, уже изучавшимися в предыдущих работах. Постоянный самоконтроль способен мешать расслабиться, а это часто важно для сексуального удовольствия и нормального функционирования. Однако из результатов нельзя заключить, что тревога характерна для всех молодых мужчин, что она появилась именно у нынешнего поколения или что её вызвали современные разговоры о согласии. Выборка небольшая и нерепрезентативная; большинство участников набрали через один австралийский университет. Кроме того, многие выросли в семьях с иудео-христианскими традициями, поэтому их опыт может отличаться от опыта людей с другим культурным, религиозным или образовательным фоном. Четыре из семи вопросов касались сомнительных ситуаций или контактов без согласия. Это могло направить внимание участников на неприятные воспоминания. Исследователи провели с каждым мужчиной только одно интервью и не опрашивали их партнёрш, чьи версии тех же событий могли бы отличаться. Отсутствие спонтанных рассказов об удовольствии не доказывает, что его нет в сексуальной жизни этих мужчин. Авторы также отмечают, что интервью проводила женщина. Возможно, некоторым участникам так было легче говорить о стыде и уязвимости; с мужчиной-интервьюером разговор мог сложиться иначе. Хотя участники представляли разные страны — среди них были люди из Австралии, Китая, Сингапура, Непала, Индии, Швеции, Италии, Колумбии, Аргентины, Ливана, Нигерии и Новой Зеландии, — исследователи не считают эту группу заменой всей совокупности молодых мужчин. Похожие рассказы представителей разных стран, по их мнению, дают направление для дальнейших исследований, но не устанавливают, насколько часто такое происходит. Ответственность без права на собственное желание Исследователи опасаются, что обучение согласию, если оно говорит только об обязанности мужчины не причинить вред и не столкнуться с наказанием, может невольно представить секс как техническую задачу: выполнить все проверки и не допустить сбоя. По их прочтению, участники усвоили обязанность удостовериться в желании партнёрши, но не всегда чувствовали, что сами вправе открыто говорить о своих желаниях. Вместо противопоставления согласия и удовольствия авторы предлагают учить взаимному доверию, общению и праву обоих партнёров говорить о том, что им приятно. Бирнбаум согласна: сексуальное просвещение должно учить не только избегать вреда, но и развивать взаимное желание, внимательность друг к другу, общение и удовольствие. После публикации исследования некоторые комментаторы решили, что его участники хотят ослабить правила согласия или переложить ответственность на женщин. Авторы отвечают: мужчины говорили, что ценят не только согласие, но и доверие, взаимность и настоящую связь. Им нужна была не «идеальная процедура», а близость. Исследование, подчёркивают авторы, не просит жалеть мужчин и не оправдывает вредное поведение; его цель — понять их опыт. По мнению команды, слушать молодых мужчин необходимо и для профилактики сексуального насилия, и для построения более здоровых отношений. Исследователи рассказали, что теперь изучают, как те же участники осмысляют собственный нежеланный или неоднозначный сексуальный опыт — вопрос, который мужчинам задают крайне редко. Вывод авторов не в том, что стандарты согласия нужно отменить. Скорее, их стоит дополнять разговором о взаимном желании, доверии и удовольствии — так, чтобы ответственность не превращалась в парализующий страх, а забота об одном человеке не требовала от другого исчезнуть из отношений. Исследование «Это как пытаться обезвредить бомбу»: страх, ответственность и стыд в сексуальной жизни молодых мужчин подготовили Джосси Форрест, Джесси В. Форд и Джонатан Херринг.
После расставания меняется не только адрес: исследование связало бытовой хаос с сомнениями в сексуальной идентичности
Расставание с постоянным партнёром иногда заставляет человека заново собирать собственную личность — примерно как мебель после переезда, только инструкции нет, а лишние детали почему-то остаются. Новое исследование показывает: серьёзные материальные последствия разрыва могут быть связаны с большей неопределённостью в вопросах сексуальной идентичности. Работа опубликована в The Journal of Sex Research. Её авторы — Grace A. O’Toole, Peyton Woods, Kristin M. Anders, Jared Durtschi и Anthony J. Ferraro из Kansas State University. Учёные изучали, связаны ли окончания длительных романтических отношений с периодами, когда человек воспринимает свою сексуальную ориентацию как меняющуюся или не вполне понятную. Личность не выдаётся пожизненным абонементом Согласно теории жизненного пути, развитие человека продолжается всю жизнь. На него влияют не только ожидаемые этапы — взросление, создание семьи, выход на работу, — но и неожиданные события. Крупные перемены могут стать поворотными моментами, после которых меняются планы, самоощущение и представление о будущем. Теория процессов идентичности дополняет эту картину: люди постоянно сверяют своё представление о себе с окружающей средой. Если социальные обстоятельства резко меняются, начинается период переоценки. Человек может принять новые черты собственной идентичности или отказаться от прежних представлений, пытаясь сохранить ощущение внутренней цельности. Расставание с постоянным партнёром как раз относится к событиям, после которых привычная конструкция жизни начинает подозрительно шататься. Нужно отделить собственную идентичность от идентичности пары, пересмотреть планы и понять, кто ты теперь — без общего быта, привычек и статуса «мы». Это может затронуть и сексуальность. Сексуальная ориентация включает несколько компонентов: влечение, поведение и внутреннее определение собственной идентичности. Они не всегда полностью совпадают. Неопределённость сексуальной ориентации — это состояние, при котором человеку кажется, что его сексуальная идентичность меняется, непредсказуема, противоречива или находится в процессе формирования. Подобные изменения возможны не только в подростковом возрасте. Взрослые тоже могут переосмысливать свою сексуальную ориентацию на любом этапе жизни — потому что взрослая жизнь, к сожалению, не выдаёт вместе с паспортом готовые ответы на все вопросы. Что именно изучали учёные В исследовании участвовали 493 жителя США в возрасте от 18 до 76 лет. Все они за последние два года пережили окончание постоянных романтических отношений. Данные собрали с помощью онлайн-опроса. Участников попросили оценить последствия расставания по двум направлениям: Психологические последствия — изменения в мыслях, эмоциях и отношении к себе или ситуации. Материальные последствия — конкретные изменения образа жизни: переезд, потеря общего круга друзей, изменение финансового положения и другие бытовые последствия разрыва. Кроме того, участники отвечали на вопросы о сексуальной идентичности. Одна группа вопросов измеряла ощущение того, что сексуальная ориентация быстро меняется. Другая — общий уровень сомнений в собственной сексуальной идентичности. Исследователи также учитывали пол, расу, сексуальную ориентацию и серьёзность прежних отношений, чтобы не свалить все жизненные сложности в одну статистическую кастрюлю. Главный результат оказался не там, где его ждали Чем сильнее расставание меняло материальную сторону жизни человека, тем выше был заявленный уровень неопределённости сексуальной ориентации. Те, кому пришлось переезжать, перестраивать финансовую жизнь или терять общий круг общения, чаще ощущали, что их сексуальная идентичность находится в состоянии перемен. А вот психологические последствия не показали такой же связи. Изменения в эмоциональном и психическом состоянии после разрыва не оказались статистически значимыми предикторами неопределённости сексуальной ориентации. Иными словами, сама душевная боль в этой модели не объясняла результат так явно, как конкретный бытовой обвал. Иногда человека выбивает из равновесия не только разбитое сердце, но и необходимость за один месяц найти новую квартиру, пересчитать бюджет и выяснить, кому теперь достанется общий кот. Различия между группами Участники, идентифицировавшие себя как бисексуальные, сообщали о более высоком уровне неопределённости сексуальной ориентации по сравнению с гетеросексуальными участниками. Авторы связывают это с выводами предыдущих исследований: бисексуальные люди нередко сталкиваются с социальными представлениями, ставящими под сомнение «легитимность» их ориентации. Такое давление может усиливать ощущение несоответствия и внутренней неопределённости. Участники, идентифицировавшие себя как genderqueer — люди, чья гендерная идентичность не укладывается полностью в традиционное деление на мужчин и женщин, — сообщали о большей неопределённости, чем цисгендерные мужчины. Цисгендерными называют людей, чей гендер совпадает с полом, указанным при рождении. Была обнаружена и связь с расовой идентичностью: темнокожие участники сообщали о более высоком уровне неопределённости сексуальной ориентации, чем белые участники. Важным оказался и формат прежних отношений. Те, кто жил вместе с бывшим партнёром, сообщали о меньшей неопределённости сексуальной ориентации, чем люди, которые состояли в серьёзных отношениях, но не вели общий быт. Почему выводы нельзя превращать в универсальный закон Исследование было перекрёстным: все данные собрали в один момент времени. Поэтому оно показывает связь, но не доказывает причинно-следственный механизм. Возможно, материальные последствия расставания действительно заставляют человека переосмысливать сексуальную ориентацию. Но возможен и обратный вариант: уже существующая неопределённость могла повлиять на отношения и привести к их завершению. Статистика здесь не назначает виновного — она лишь фиксирует, что два явления оказались связаны. Кроме того, большинство участников были гетеросексуальными, цисгендерными и белыми. Поэтому результаты нельзя автоматически распространять на все группы населения. Люди с другими сексуальными и гендерными идентичностями могут переживать последствия расставаний иначе. Есть ограничения и у самих опросников. Ранее их в основном проверяли на молодых взрослых. Использование этих инструментов для участников от 18 до 76 лет стало полезным первым шагом, однако необходимы дополнительные исследования, чтобы убедиться: анкеты действительно точно отражают опыт людей старшего возраста. Что изучать дальше В будущем исследователи планируют наблюдать за людьми в течение нескольких лет. Такой подход поможет понять, что происходит раньше: материальные последствия расставания усиливают переоценку сексуальной ориентации или уже существующая неопределённость влияет на распад отношений. Более разнообразная выборка также позволила бы выяснить, как культура, социальная среда и жизненный опыт влияют на развитие идентичности после крупных перемен. Авторы считают, что обществу нужна более широкая и точная просветительская работа о сексуальном развитии. Сексуальность может меняться на протяжении всей жизни, и признание этого факта способно помочь людям спокойнее переживать периоды сомнений. Психотерапевтам и консультантам, в свою очередь, стоит учитывать, что переезд, потеря денег или разрушение привычного круга общения могут влиять не только на настроение, но и на восприятие собственной идентичности. Исследование называется Understanding Sexual Orientation Ambiguity: Perceptions of Transitional Impacts in the Context of a Relationship Dissolution — «Понимание неопределённости сексуальной ориентации: восприятие переходных последствий в контексте распада отношений». Его авторами являются Grace A. O’Toole, Peyton Woods, Kristin M. Anders, Jared Durtschi и Anthony J. Ferraro.
Медитация: промывка мозгов без лишних вопросов
Представьте себе: сидишь, глубоко дышишь, смотришь внутрь себя, а внутри — промывка мозгов идёт полным ходом. Не в переносном смысле, а буквально. Научники из Vanderbilt University Medical Center, ведомые профессором неврологии Мэнусом Донахью, докопались до того, что определённая разновидность медитации меняет циркуляцию жидкости в мозгах. Не какие-то там «просветления», а реальные, зафиксированные на МРТ перемены в движении ликвора — это такая мозговая «канализация». Говорят, медитация с вот этим вашим «фокусом на дыхании» может запускать в мозгу процессы, напоминающие ночную уборку во время глубокого сна. Для справки: мозг и так целый день производит кучу мусора, токсичных белков — лень вычищать, можно здорово вляпаться в Альцгеймера или Паркинсона. Что обычно делают мозги? Пока вы смотрите кошек в телефоне, мозговая жидкость (ликвор) и межклеточная жижа постоянно моют нейроны. Но эффективнее всего эта стирка работает ночью, когда ты благополучно храпишь. Каналы расширяются, токсины смываются — всё по плану. А вот контролировать этот процесс наяву никому ещё толком не удавалось. И тут появляются гуру медитации, которые могут войти в такой транс, что и сам Будда бы позавидовал. В эксперименте участвовало 23 гуру с опытом более 3700 часов — не те, кто медитирует «раз в пятилетку после бокала вина». Для чистоты эксперимента набрали ещё две группы: одна вообще не медитирует, вторая — просто дышит, почти как йоги, медленно-медленно. Дальше пошли в бой магнитно-резонансные томографы. Следили за состоянием мозгового акведука — это такой мини-канал среди серых извилин, эдакий МЖД для ликвора. Монахи-экспериментаторы сначала просто сидели с закрытыми глазами, позволяя мыслям гулять где хотят — в этот момент фиксировали стандартное движение жидкости. Потом переходили к фазе «железной концентрации»: внимание — только на кончик носа и дыхание, всё остальное давай, до свидания. Если вдруг мысли убегали, — возвращали их назад к дыханию, как упрямую кошку. И тут случилось чудо без благословения: скорость и объём движения ликвора падали, но не потому что мозг впал в спячку, а потому что обратное течение — то самое, что у стариков начинает петлять и устраивать хаос — становилось ровнее и эффективнее. На минуточку: у людей в годах и при деменции всё, наоборот, бурлит и булькает не по плану, а у просветлённых в медитации буря утихает. Бонусом — под черепной коробкой появлялись низкочастотные колебания, прямо как в фазе глубокого сна. А глубокий сон, как известно, — лучшее бесплатное средство для выноса мозгового мусора. Вот эти ритмы и совпали у монахов с ритмами крови. Контрольные группы, к слову, успеха не добились — кто-то просто прилёг, кто-то замедлил дыхание. Думали, хватит дыхания, чтобы всё заработало, ан нет! Без правильной ментальной тренировки «мозговая канализация» работает в прежнем режиме. Значит, для уборки один вдох-выдох не годится, тут нужен спецпропуск — состояние сфокусированной осознанности. Авторы честно признают: масштаб не олимпийский, набрать два десятка профессиональных созерцателей — та ещё задачка. Сравнить с новичками толком не вышло, и как этот эффект влияет на мозги за долгие годы, никто не знает. Может, после пятилетней медитации старческое слабоумие убежит в страхе, а может — ничего и не поменяется. Планы на будущее у исследователей наполеоновские: посмотреть, влияет ли медитация сострадания или другие восточные выкрутасы на мозговые течения, а потом вообще — сделать медитацию прописной «таблеткой» для профилактики деменции, но без побочки и рецептов. В общем, ваш мозг — это не тефлоновая сковородка: мусор сам не отвалится. А тут шанс: может, глубокая медитация правда позволит оставить партию токсичных отходов наутро той же уборщице, что приходит только во сне. Ну а пока для эпического просветления нужны не только курсы по дыхалке, но и годы сидячих боёв с собственными мыслями. Интеллектуальная гигиена теперь тоже модна!
Генно-модифицированные стволовые клетки: игры с мозгом после инсульта
Каждый год миллионы людей внезапно узнают о существовании инсульта на собственном опыте: перекрытый сосуд, пара секунд — и часть мозга уже коптит небо в одиночестве, а человек — на больничной койке. Инсульт уверенно держит пальму первенства среди причин инвалидности, и если вы думали, что вас это не коснётся, статистика безжалостна: каждый шестой житель планеты когда-нибудь окажется в этом знакомом до боли положении. Мозг — штука сложная, если не сказать, вредная. Именно благодаря хитросплетениям нейронных сетей мы знаем таблицу умножения, вспоминаем лица бывших и додумываем остроумные ответы спустя три дня. Но сложность эта оборачивается внезапной хрупкостью: мышцы или печень залатают себя без вопросов, а вот мёртвый нейрон не воскресает даже по Пасхе. Возрастные болезни — наше привычное наследство, да и обширные инсульты впереди планеты всей. Современная медицина научилась держать инсультников в живых, но — сюрприз! — починить пострадавшие участки мозга всё ещё не способна. Реабилитация — хорошо, но на выходе часто получается вечный абонемент на забытые слова, проблемы с движением, а депрессия и слабоумие бесплатно в нагрузку. Однако на горизонте маячит надежда в виде стволовых клеток. Терапии на клетках — еще одно чудо из арсенала современной науки: идея проста, как три рубля — добавить новые клетки туда, где старые не справляются или испарились. Вроде бы всё логично, но когда дело доходит до мозга, всё становится невыносимо сложно — будто вы собираете мебель из ИКЕА на ощупь и без инструкции. Да и регламенты, финансы и бюрократия норовят затормозить любую революцию. Если у вас тёща из Швеции, спросите — наверняка её согласие надо брать у местных учёных. Уже в конце 80-х шведские исследователи под предводительством Андерса Бьёркленда и Олле Линдвалля подсадили стволовые клетки в сознание пациентов с болезнью Паркинсона. Паркинсон — это когда нейроны, управляющие движением, внезапно решают пуститься в пляс смерти. Эксперимент был настолько успешен, что некоторые участники снова начали двигаться без того тоскливого взгляда, с которым смотрят рекламу лекарств. Такую красоту наука до этого себе не позволяла: впервые доказали, что мозг можно ремонтировать — надо всего лишь правильные клетки воткнуть. И если вы думаете, что дальше всё пошло как по маслу… Ну да, сейчас клинические испытания идут по всему миру, а Европа так зарегулировала, что любой сурикат будет доволен. Но инсульты — не Паркинсон. Мозг после инсульта выглядит так, будто по нему проехался каток: повреждения широкие, страдает не только один вид клеток, а сразу шумная компания нейронов, глии и сосудов. Мало впихнуть свежие клетки — они должны не просто выжить, а вписаться в коллектив: вырастить отростки, построить мостики (синапсы) и, главное, заработать в команде. Тут даже межгалактический "Мост через реку Квай" покажется детским лего. Клетки должны стать частью этих самых нейроцирков, иначе вся затея с пересадкой — словно лейкопластырь на проломленную дверь. И тут на арену выходит генетическая инженерия. Не просто модификация с перспективой вырастить хомяка с шестью лапами, а тонкая настройка клеток, чтобы они лучше приживались и соединялись. Например, ученые подселили новым клеткам ген BDNF: это такая белковая нянька, отвечающая за выживание и рост нервных клеток, а также строительство новых связей. Мозг со вкусом принимает такие клетки — по задумке, новые нейроны не только заполняют пустоту, но и возвращают утраченную связь. Что может пойти не так? Возникают вопросы: насколько этично вмешиваться в природу так глубоко? Ведь первые опыты делали с использованием клеток эмбрионов. Спор тут бесконечный. Однако теперь, благодаря японскому лауреату Нобелевки Синъя Яманаке, мы можем производить "универсальные" стволовые клетки прямо из кожи взрослого человека — делают это в лаборатории, из банального кусочка кожи. Минус этические терки, минус риск иммунного отторжения, почти онлайн-доставка здоровья! Так в чём теперь вопрос? Не в том, МОЖЕМ ли мы — а КАК, КОГДА и с какой осторожностью нам это делать. Медицина — это гимнастика в борьбе с невозможным. Ещё недавно идея вернуть мозгу хоть что-то после инсульта казалась в лучшем случае фантастикой, а в худшем — поводом вызвать психиатра. Теперь наука, генетика и биология аккуратно склеивают то, что принято было просто вычеркивать. Дела идут сложно, но от каждого нового успеха в лаборатории хочется поверить: мозг не только помнит, но и чинится. Если, конечно, ему не мешать.
Мизофонские хроники: почему мир на слух — это ещё не весь кошмар
Мизофония — то самое загадочное состояние, когда людей выводят из себя невообразимо банальные звуки: чавканье, хруст чипсов, скрип от обуви на линолеуме. Но, как выяснили учёные из штата Юта, беда этим не ограничивается: мизофоники страдают не только из-за звуков. Новые данные свидетельствуют: их сверхчувствительность распространяется и на другие чувства — например, на осязание и обоняние. Правда, одежда на коже ещё не вызывает столько же ярости, как звук поедающего яблоко коллеги, но тенденция ясна. Авторы исследования обнаружили этот любопытный феномен, пока проводили клинические опросы в рамках испытаний терапий от мизофонии. Главный исследователь, Mercedes Woolley, поделилась: «Я слушала рассказы людей, страдающих этой напастью, и большинство сообщали, что их раздражают не только звуки — кто-то жалуется на неприятные ощущения от одежды, кого-то изводят ароматы». Иногда кажется, будто каждый внешний раздражитель — это персональный спецназ, тренированный портить жизнь человека. Самое интересное — у Mercedes Woolley самой неприятие запахов развилось ещё в детстве. Вот уж у кого профдеформация: когда пациенты рассказывали о мучениях от запаха или касаний, она невольно вспоминала собственные страдания из-за фруктов, которые слишком активно ели родственники. Возможно, именно благодаря такому эмпатичному подходу учёные взялись копать глубже, задавшись вопросом: «А не слишком ли многогранна мизофония?» Чтобы разобраться, исследователи собрали две группы: 60 взрослых, у которых мизофония диагностирована официально, и столько же обычных людей — без ярко выраженной чувствительности. Всех протестировали на предмет особенностей сенсорной обработки — насколько замечают, ищут или избегают различные ощущения. Оказалось, у мизофоников сенсорная система будто бы настроена на "максимум дергания": они куда хуже переносят раздражения и всячески их избегают — даже запахи и тканевые фактуры способны выбить их из колеи. Однако страдают в быту они всё-таки от звуков: если от неприятной ткани можно отвлечься, то от подвывов офисного чайника — почти невозможно. Цифры поражают: примерно 80% обладателей мизофонии отметили у себя (кроме звуковых) еще хотя бы одну невыносимую чувствительность, чаще всего — к прикосновениям. Причём почти половина из них оценивает её как среднюю или тяжёлую. Далее в рейтинге идут запахи, а всякие прекрасные на вкус булочки и радуга перед глазами раздражают реже. Но не спешите жалеть этих бедняг: большинство с неудобствами справляются и говорят, что только звуки превращают жизнь в ад наяву. Вот что значит специализация — пусть и не самая приятная. Чем тяжелее проявляется мизофония, тем больше у человека сопутствующих сенсорных проблем — что мизофоник, что просто особо чуткий гражданин. Это наводит на мысль: гиперчувствительность — общий фундамент, из которого потом рождается эта музыкантка нервов. Причем эта история не только про сенсорику. Другое исследование отмечает: у таких людей разум склонен "заедать" на раздражителях в эмоциональных ситуациях — сменить фокус для них так же сложно, как вытащить вилку из удлинителя зубами. Человек просто не может отвлечься, будто застревает в навязчивом круговороте неприятного стимула. Плюс, люди с мизофонией особые чемпионы по вниманию к мельчайшим деталям: где большинство пропустит оттенок или звук, они всё схватят. Так что сверхбдительность — их вторая натура. А теперь задумайтесь: если вы одновременно замечаете всё вокруг, и к тому же не можете "выключить раздражение", каково вам жить в мире людей, которые набивают рот арахисом или слушают музыку без наушников в транспорте? Последние штрихи к портрету: эта гипервозбудимость напрямую связана с уровнем стресса. Чем сильнее мизофония — тем больше ощущение, будто кто-то запускает ложку по стеклянной доске в вашей голове. Физиологически все признаки напоминают посттравматические расстройства, хотя прямой связи с травмами никто не нашёл. Генетика — тоже не отстаёт: крупномасштабное исследование выявило, что у обладателей мизофонии «в комплекте» находят гены, связанные с тревожностью и посттравматическим расстройством. А ещё нашёлся ген, отвечающий за приступ ярости при звуке жующих — кто бы мог подумать, что такой найдут! В чём мораль этой басни? Мизофония — не просто антипатия к шуму. Это целый коктейль из сенсорной хрупкости, тревожности и невольной зацикленности на бытовых катастрофах. Неудивительно, что однозадачные терапии не помогают: лечить только уши — всё равно что чинить крышу, когда в доме уже затоплен подвал. Учёные честно признают огрехи работы: они не проверяли участников на аутизм (а вдруг среди них есть те, у кого сверхчувствительность — симптом другого состояния), и не смогли раскладывать все сенсорные сферы по полочкам у контрольной группы. Так что вопросов больше, чем ответов. Но уже ясно: без комплексного подхода к этой напасти не обойтись — иначе в мире будет только больше людей, готовых сворачивать полотенца в бараний рог при звуке сопения соседа. Вывод: чем больше мы узнаём о мизофонии, тем сложнее её картина. А страдают — как всегда, слушающие. Или, если учёные окажутся правы, и обоняние, и чувствующие.
Чего только не вытворяет мозг во сне: как глубокий сон превращает нас в лучших склеротиков
Исследование с использованием электроэнцефалографии — если, конечно, у кого-то под рукой она завалялась — показало: сколько запомнишь после сна, напрямую зависит от того, сколько провалялся в самом глубоком сне. Причём не просто так — пока мы спим как убитые, наш мозг играет в «переезд»: воспоминания, которые раньше жили в теменно-затылочных закоулках, утром выползают на поверхность в переднюю височную долю. Кто-то назовёт это перестановкой мебели, а для учёных это — сенсация в «Нейропсихологии» (если кому интересно, это имя журнала, а не бытовой диагноз). Что же вообще за этот "медленный сон"? Это такой момент, когда никакая соседская дрель не достучится до вашей души. Мозг мечтает о снижении оборотов, рисует красивые, большие и медленные волны, а тело выпадает из реальности сильнее, чем после скучной лекции. В это время все нейроны отдыхают от дневной беготни, память клеится, как старые обои к стене, а навыки и факты тихо шепчутся друг другу в уголке памяти. Глубокий сон к тому же работает бесплатным ночным ремонтником: выливает на нас гормон роста, зашивает дырявые ткани организмa и бросается на амбразуру против простуд. Иммунитет в этот момент бьёт рекорды по активности, а мозг готовит себе генеральную уборку, сметая метаболический мусор — как операционная система после обновления. Неудивительно, что когда этот этап сна куда-то девается (спасибо стрессу, гаджетам и ночным сериалам), мы просыпаемся с дырявой памятью, невнимательностью и лицом, на котором всё написано. Вообще, «медленный сон» — как ночной айтишник: чинит всё, что сломали за день, укрепляет старые нейронные провода, чтобы завтра не пришлось всё учить заново. Авторы исследования — Саймон Фагель-Субейран и его многострадальные коллеги — решили разобраться, что же такого делает сон с нашими воспоминаниями. Они вспомнили, что память — не статичная банка с огурцами, а довольно шальная конструкция, которая то крепнет, то блекнет со временем. Как выясняется, пока мы спим, наша голова занимается не чем иным, как перестройкой маршрутов для вызова воспоминаний. Идеальное время — когда внешние раздражители вырубаются, то есть ночью. Для этого 24 студента, средний возраст под 23 года, пожертвовали своими ночами эксперимента ради. Эксперимент выглядел так: испытуемым выдавали задания по запоминанию слов и картинок. В одном случае — ассоциации «гитара или машина», в другом — «дом или коридор», причём каждую картинку цепляли к 100 разным глаголам. После этого всех заставляли вспомнить выученное, сначала вечером, сразу после изучения (хотя мечтать уже хотелось), а потом утром, когда сон ещё на глазах. Всё это благолепие писалось на EEG — тот самый шлем с проводами, который знают по кино. И что же? До сна мозг вспыхивал при попытках воспоминаний в одной части, а вот после сна — уже в совсем другом месте. Причём чем больше времени испытуемый провёл в объятиях медленных волн глубокого сна, тем больше менялся маршрут «звонка другу» в мозге, и тем лучше вспоминал утром выученное. Если отбросить научные заклинания, получается так: ночью наш мозг делает ремонт памяти, а особенно усердствует, если уж выдался глубоко поспать. Студенты отдавали честь науке, а мозг их пользовался этим, чтобы устроить переезд воспоминаний — из старых тёмных комнат в новые, светлые, почти реновированные. Конечно, исследование проводили, как водится, только на молодых студентах. Хочется верить, что всё это работает и на более взрослых добрых людях — но кто мы такие, чтобы утверждать наверняка? Впрочем, если сегодня вам снится ремонт, это не к смене обоев. Возможно, ваш мозг занят реставрацией памяти. Исследование провели Саймон Фагель-Субейран, Полина Перзич и Бернхард П. Старезина. Что ж, спасибо им — за моральную компенсацию тем, кто любит поспать.
Кофеин против сна: дневная бодрость — ночная компенсация?
Ученые неожиданно выяснили: постоянное потребление кофеина не только чуть сокращает, но и ощутимо углубляет ночной сон. Человеческий мозг, как выясняется, способен сам подстраиваться к вечной атаке кофе и других бодрящих напитков. Важнейшие нюансы — дело опубликовано в солидном Journal of Psychopharmacology. Кофеин — чемпион мира среди психостимуляторов, любимец миллионов. Чашечка утреннего кофе или вечерний энергетик теперь — не просто традиция, а образ жизни. По скромным европейским расчетам, каждый взрослый в среднем получает от 86 до 263 мг кофеина в день — это где-то от одной до трёх кружек кофе. Отличный показатель всеобщей усталости. Но что остается за кадром обыденного употребления кофеина? Научные баталии вокруг его долгосрочного влияния на здоровье, в частности, на качество сна, идут десятилетиями. Хороший сон — это не праздная тема: от него зависят сердце, иммунитет, память и нервы. Большинство прежних исследований были сняты в условиях полной стерильности лабораторий. Там испытуемых превращали в бедных космонавтов: лишили кофе и потом скармливали его на ночь. Итог — кошмары любого трудоголика: бессонница, частые пробуждения, вечный поиск удобной подушки. Однако, скажите честно, кто из нас устраивает себе такие мучения добровольно? Большинство же пьет кофе каждый день, причем годами — и не собирается становиться лабораторным хомячком. Группа исследователей под предводительством Беньямина Штуки из Цюрихского университета решила разобраться: а есть ли эффект, если кофе пить годами, а не из-под палки? Для этого они скрестили данные британского "Биобанка" почти полумиллиона человек и швейцарского проекта HypnoLaus (1702 участника), где сон изучался в домашних условиях через полисомнографию — сложную процедуру наблюдения за снами с помощью датчиков на голове. Там фиксируют не только сами сны, но и дыхание, пульс, движение глаз и даже честности ответов на вопросы «А много ли вы пьёте кофе?» Всех участников разделили, как в школьной столовой: на тех, кто пьет четыре и более кофе в день, и на скромников с тремя и менее чашками. Analyse провели с помощью двух мощных статистических хаков. Первый — менделевская рандомизация: тут в ход идут гены, определяющие скорость расщепления кофеина — чтобы результат не испортили лишние пирожные в рационе или соцдем-статус. Второй способ — causal matching (каузальное сопоставление): подкладывают к любителю кофе двойника среди умеренных любителей — по возрасту, весу и степени уныния. Результаты? Хронические любители кофе спят короче (минус 11–13 минут за сутки), но этот скромный минус покрывается роскошью глубокой дельта-фазы сна — самого сладкого и восстанавливающего фрагмента ночи. "Зависимые" от кофе показывают по приборам ту самую глубину, за которую медики и борются. И даже субъективно качество сна не отстает — ни в унынии по утрам, ни в ощущения счастья после пробуждения сторонники кофе себя не ущемляют. Дополнительное умиление вызывает статистическая честность работы: ученые перестраховались и использовали кучу моделей, а публиковали только то, что давало одинаковый результат во всех случаях. Правда, нельзя исключить человеческий фактор: кто-то может приукрашать свои подвиги с кофе на анкетах, да и стандарты кружек в разных странах вызывают больше вопросов, чем FIFA к судейству на чемпионате мира. А еще есть подвох: почти все подопытные были европейцами. То есть для любителей кофе с берега Амазонки или чайных гуру из Китая общие выводы могут слегка не попадать в точку. Вывод напоследок? Да, ваши третья-четвертая чашка кофе могут слегка укоротить ночь. Зато мозг не дурак: чуть меньше спим — зато спим крепче, как броненосец во время урагана. Беда ли? Не похоже. Ученые резюмируют: пока нет оснований считать, что кофеиновая привычка опасна для сна — если, конечно, не путать подушку с клавиатурой.