Исследования по тегу #психология
Приглашаем вас в мир современных исследований, где ученые со всего мира ищут ответы на самые актуальные вопросы психологии.
В этом разделе мы собрали для вас реальные клинические работы, которые помогают разрабатывать новые эффективные методики поддержки и терапии.
Чтобы вы могли сами заглянуть «внутрь» науки, каждая работа сопровождается ссылкой на её полный текст — официальный документ или научную статью.
Это уникальная возможность не просто прочитать выводы, а изучить все детали проведенной работы.
Мы верим, что открытый доступ к знаниям помогает всем нам лучше понимать себя и окружающих.
Коллективизм оказался не про любовь ко всему человечеству, а про обязанности перед своими
Психологи десятилетиями пытались измерить коллективизм — и регулярно получали результаты, от которых у исследователей начинал подёргиваться глаз. В новом международном исследовании авторы предлагают объяснение: привычные опросники смешивали два разных явления — общую доброжелательность ко всем подряд и конкретные обязанности перед близкими. Когда эти вещи разделили, различия между культурами Восточной Азии и Запада наконец стали заметны. Исследование опубликовано в журнале Nature Human Behaviour. В нём участвовали более 12 тысяч человек из 100 культур — вместе они охватывают около 90% населения мира. Вывод авторов: коллективизм точнее описывает не то, насколько человек любит людей вообще, а то, насколько он считает себя обязанным родным и близким — и насколько слабее эти обязательства распространяются на незнакомцев. Как коллективизм потерялся в опросниках В социальных науках коллективизмом называют культурную ориентацию, при которой человек ощущает себя частью группы и ставит отношения и обязанности перед ней выше личных желаний. Его обычно противопоставляют индивидуализму — акценту на самостоятельности, личном выборе и заботе о себе. Когда в 1990-х появились массовые опросники, специалисты ожидали, что жители Восточной Азии окажутся более коллективистскими, чем жители западных стран. Но результаты часто показывали обратное. Обзор 76 исследований обнаружил, что стандартные шкалы угадывали ожидаемые различия между Восточной Азией и Западом примерно не лучше подбрасывания монетки. Один метаанализ и вовсе объявил Японию менее коллективистской, чем США. Одни исследователи решили, что представление о японском коллективизме — просто стереотип. Другие заподозрили сами опросы: люди из разных стран могут по-разному пользоваться шкалами оценок или вкладывать разный смысл в абстрактные слова вроде «независимость». Новая работа предлагает менее загадочное объяснение: возможно, измеряли не совсем то, что собирались. Авторы во главе с Томасом Талхельмом, профессором социального влияния Arizona State University, называют одну часть привычных вопросов «тёплым коллективизмом». Это удовольствие от общения, симпатия к людям вообще и готовность сотрудничать без особого различия между близким другом и незнакомцем. Вторую часть — обязанности, роли и обязательства в конкретных близких отношениях — исследователи называют responsibilism, или респонсибилизмом. Смысл различия прост: можно быть приветливым со всеми, но не считать себя обязанным каждому. И наоборот — не особенно разбрасываться тёплыми чувствами, но воспринимать помощь родным и близким как долг, а не как необязательный бонус к хорошему настроению. «В классических шкалах были вопросы про тёплые чувства, хотя коллективизм — не про хорошие чувства», — объяснял Талхельм. По его версии, именно такие вопросы и сбивали результаты: западные участники охотнее соглашались с утверждениями о приятном общении, и это перекрывало ответы на вопросы о семейных и социальных обязанностях. Эксперты тоже принимали приветливость за коллективизм Сначала исследователи проверили, не путают ли эти понятия сами специалисты. Они опросили 40 учёных, публиковавшихся в Journal of Cross-Cultural Psychology. Им показали 14 утверждений о «тёплом коллективизме» и одно — об обязанности перед близкими. Затем попросили предсказать, с какими утверждениями чаще согласятся жители Восточной Азии, США или обеих сторон примерно одинаково. Предсказания сравнили с ответами 195 участников из Китая и США. Интуиция специалистов регулярно уходила не в ту культурную сторону. Например, 83% предположили, что жители Китая чаще согласятся с фразой «Мои отношения с другими важнее моих собственных достижений». На деле сильнее с ней соглашались американцы. А 78% ожидали, что американцам больше понравится соревновательное «Победа — это всё», хотя чаще так отвечали китайские участники. Из 14 утверждений о тёплых чувствах самое популярное предсказание совпало с данными всего дважды. С вопросом об обязанности перед близкими вышло куда лучше: 95% учёных правильно предположили, что жители Восточной Азии чаще согласятся с утверждением «Мы должны жить вместе с пожилыми родителями и заботиться о них дома». Что именно измеряет новая шкала Исследователи создали опросник из 14 пунктов и его короткую версию из пяти вопросов. Вместо расплывчатых «людей» и «групп» там фигурируют конкретные отношения и бытовые ситуации. Часть вопросов адаптировали из популярной шкалы коллективизма 1995 года, остальные составили заново. Они противопоставляют обязанности перед близкими открытости незнакомцам и малознакомым членам группы. В одном сценарии участнику предлагают представить, что он получил 60% на экзамене, а хороший друг резко говорит: «Сам виноват. Надо было больше заниматься». Нужно оценить, захочется ли после этого найти более поддерживающих друзей. Авторы ожидали, что в культурах с высоким респонсибилизмом человек скорее сохранит такую дружбу: близкие отношения не обязаны быть приятными каждую минуту, чтобы оставаться важными. В другом сценарии спрашивают, удобно ли участнику рассказать малознакомому коллеге из другого отдела о крупном клиентском контракте, над которым он работает. Предположение исследователей: принадлежность к одной компании сама по себе ещё не повод доверять человеку как близкому. Один вопрос удивил даже Талхельма. Он ожидал, что участники из культур с высоким респонсибилизмом охотнее дадут другу деньги в долг, но они соглашались с этим реже. Когда исследователи расспросили их подробнее, выяснилось: истории о помощи родным и друзьям были, однако просьба обычно не звучала прямым текстом. Талхельм признал, что исходил из привычного ему американского сценария — «попросил, получил». Как выяснилось, человеческие отношения не везде оформляют заявкой в трёх экземплярах. 100 культур — и заметный разрыв Изначально исследователи набрали 16 237 взрослых, в основном студентов: так старались сопоставить участников разных стран по возрасту, образованию и жизненному этапу. После проверки качества данных и исключения людей, которые не родились и не выросли в изучаемой культуре, в итоговой выборке осталось 12 247 человек из 100 культур. Если включать всех набранных участников, общая картина почти не менялась. Чтобы английские идиомы не испортили измерения, опросник одновременно подготовили на английском и китайском, а затем местные исследователи перевели его на 45 языков. Основное исследование заранее не регистрировали — это ограничение важно учитывать. Материалы, данные и код анализа при этом открыты для проверки. Новая шкала выявила крупные различия между культурами Восточной Азии и Запада — именно те, которые старые опросники упорно не замечали. Самые высокие средние показатели оказались в регионах Африки, Ближнего Востока и некоторых частей Азии. Латинская Америка и Карибский бассейн заняли промежуточное положение, а Северная Америка, Европа и Австралия — нижнюю часть шкалы. Разрыв между Восточной Азией и западными культурами превышал одно стандартное отклонение — статистическую меру разброса результатов. Талхельм сравнил масштаб эффекта с разницей в росте мужчин и женщин: это не значит, что каждый человек из одной группы выше каждого человека из другой, но среднее различие достаточно велико, чтобы его замечать. Различия сохранялись с учётом возраста, пола и социально-экономического положения участников. Они обнаружились и в Гонконге, где английский широко используется в образовании: участникам дали англоязычную версию, но разрыв с США всё равно остался. Независимое заранее зарегистрированное повторное исследование также показало более высокий результат в Сингапуре, чем на западных площадках. Не только слова: семья, кровь и потерянные кошельки Результаты новой шкалы почти не совпадали с показателями восьми самых цитируемых старых шкал коллективизма. В среднем связь была слегка отрицательной — то есть, похоже, речь шла о разных свойствах. Наиболее заметное пересечение обнаружилось с частью шкалы 1995 года, откуда авторы взяли три вопроса. Затем исследователи проверили, насколько новая и пять наиболее цитируемых старых шкал связаны с реальными показателями семейных отношений и поведения по отношению к незнакомцам. Для этого использовали переписные данные, полевые эксперименты и другие международные наборы данных. Респонсибилизм хорошо совпадал с такими показателями. Старые шкалы — нет; некоторые даже указывали немного в противоположную сторону: страны с более высокими результатами по ним могли иметь более слабые клановые традиции и меньше людей, живущих с расширенной семьёй. В странах с более высоким респонсибилизмом чаще встречались большие домохозяйства, более высокое соотношение числа браков к разводам и сильные традиции расширенной семьи и кланов. Жители таких стран чаще соглашались, что друг вправе ожидать от них лжи в суде ради его защиты. Они чаще сдавали кровь родственникам, но реже — незнакомцам, а в полевых экспериментах реже возвращали найденные кошельки. В этом же ряду — дипломаты ООН из стран с высоким респонсибилизмом: пользуясь дипломатическим иммунитетом, они чаще накапливали неоплаченные штрафы за парковку в Нью-Йорке. Расходы в таком случае ложатся на город и незнакомых людей, а не на близких. Почти все эти связи сохранялись после учёта национального богатства; исключением стали данные о сдаче крови родственникам. Авторы также сопоставили результаты с другими общественными показателями. Более высокий респонсибилизм был связан с более высоким воспринимаемым уровнем коррупции в государстве — исследователи предполагают, что это может отражать приоритет личных связей над безличными правилами. Кроме того, он сочетался с более низкими показателями демократии, инноваций и экономической свободы, а также с меньшим числом смертей от COVID-19 и расстройств, связанных с употреблением наркотиков. Эти связи сохранялись после учёта богатства стран, но не доказывают, что респонсибилизм сам по себе вызывает такие результаты. Связи с холистическим мышлением — привычкой учитывать контекст и отношения — и с менее благоприятной политикой в отношении мигрантов после статистических поправок не сохранились. В поисковом анализе высокий респонсибилизм также чаще встречался в местах с исторически более высокой распространённостью инфекционных заболеваний и там, где больше сельхозземель отведено под рис. Предыдущие работы команды Талхельма предполагали, что рисоводство требует тесной координации между семьями и соседями. Более богатые страны и общества с историей скотоводства, напротив, в среднем набирали меньше: такой способ хозяйства давал больше самостоятельности. Различия есть и внутри одной страны Шкала спрашивает людей об их собственных решениях, а не просит выставить оценку целой стране. Поэтому она позволяет увидеть различия и внутри одной культуры. В США жители Юга набрали немного больше жителей Севера; американцы азиатского и латиноамериканского происхождения — больше американцев европейского происхождения. Более высокие результаты показали и студенты University of Illinois Chicago, где много студентов первого поколения, то есть тех, чьи родители не получали высшего образования в США, — по сравнению со студентами наиболее престижных университетов. В общей выборке люди, ставившие себя выше на социальной лестнице, немного реже демонстрировали респонсибилизм. Те, кто называл себя более социально консервативным, показывали несколько более высокие значения. Старые шкалы почти не были связаны ни с социальным классом, ни с политическими взглядами. По мнению Талхельма, различие между «тёплым» коллективизмом и респонсибилизмом заметно не только при сравнении стран. Оно может проявляться и между рабочим и средним классом, а также между либеральными взглядами, связанными с общей доброжелательностью, и консервативными, которые в этой интерпретации сильнее подчёркивают обязанности. Авторы не считают, что один вариант означает любовь к людям, а второй — её отсутствие. Это два разных способа строить отношения. Там, где обязанности перед семьёй и близким кругом слабее, человеку может быть проще выбирать друзей по принципу личного удовольствия и прекращать отношения, которые его не устраивают. Возможно, поэтому участники индивидуалистических культур охотнее соглашались с утверждениями о приятном общении и широкой симпатии. Отдельно Талхельм отмежевался от отождествления респонсибилизма с социализмом. Социализм как идеал обращён к большим группам и общему благу; респонсибилизм, напротив, ставит близкие отношения выше дальних. Можно называть коллективизмом что угодно, замечает исследователь, но важно не путать эти понятия. Где заканчиваются выводы исследования Работа не доказывает, что люди из каждой страны ведут себя одинаково: сравнения с реальными жизненными показателями основаны на средних значениях по странам. Дипломаты со штрафами и участники экспериментов с кошельками не были испытуемыми этой работы. Кроме того, наблюдательные данные показывают связи, но не устанавливают причинность: нельзя заключить, что высокий респонсибилизм непосредственно вызывает коррупцию, влияет на инновации или меняет здоровье населения. Выборка тоже не является срезом всего человечества в миниатюре. В основном это студенты и другие молодые люди с более высоким уровнем образования, а не национально репрезентативные группы. Наконец, шкала измеряет конкретно обязанности в близких отношениях и отношение к незнакомцам, но не охватывает все возможные стороны коллективизма — например, насколько человек меняет поведение в зависимости от ситуации и социального контекста. Исследование также не решает спор о том, являются ли индивидуализм и коллективизм противоположными концами одной шкалы или отдельными характеристиками, которые могут сосуществовать в человеке и культуре. В будущих работах авторы хотят проверить дополнительные поведенческие измерения и создавать вопросы сразу на разных языках, включая языки с грамматическим родом, а не только начинать с английского и китайского. У команды уже есть продолжение: исследователи проверяют, какие сообщения лучше побуждают людей жертвовать деньги на борьбу с изменением климата. Предварительно в США и Австралии лучше работают призывы, подчёркивающие заботу обо всём человечестве. В культурах с высоким респонсибилизмом такое обращение, по словам Талхельма, не помогает. Возможно, там убедительнее звучит язык конкретных обязанностей и отношений — универсальная доброта, как выяснилось, тоже не универсальна. Статья называется «Определение коллективизма как обязанностей в отношениях, а не общей доброжелательности повышает прогностическую точность в 100 культурах». Среди её авторов — Томас Талхельм, Люцин Вэй, Жуй Сун, Данила Медведев, Альваро Сан-Мартин, Мэй Хелми, Адиль Самекин, Алехандра Сарагоса Шерман, Александр С. Инглиш и исследовательская группа Responsibilism Collaboration Team.
Политические оппоненты не такие глухие к чужому мнению, как нам удобно думать
Люди часто уверены: сторонники противоположной партии не желают слушать никаких доводов. Разговор с ними заранее кажется бесполезным — примерно как объяснять коту правила налогового вычета. Но новое исследование показывает: политические соперники гораздо восприимчивее к чужим взглядам, чем принято думать. А когда люди узнают об этом, они охотнее идут на разговор. Работа опубликована в Journal of Experimental Social Psychology. Политическая поляризация — не просто повод испортить семейный ужин. Она усиливает общественные конфликты, недоверие к науке и распространение дезинформации. Один из способов сократить идеологическую пропасть — разговоры между людьми с разными взглядами. Но прежде чем спорить о конкретном вопросе, собеседникам нужно хотя бы решить, что беседа не обречена с первой минуты. Нередко они решают обратное и избегают политических тем вовсе. Команда психолога André Mata из Лиссабонского университета вместе с коллегами из Университета Линчёпинга изучила, что мешает диалогу между сторонниками разных партий. Исследователи предположили, что одна из главных преград — представление о том, насколько собеседник готов воспринимать чужие аргументы. Если считать оппонента совершенно закрытым для новых идей, желание разговаривать с ним обычно испаряется ещё до знакомства. В первых двух исследованиях участвовали 198 человек из Португалии и 402 человека из Швеции. Участники оценивали по стандартной психологической шкале, насколько сами готовы выслушивать мнения, которые противоречат их собственным. Затем они отвечали на те же вопросы, представляя сторонника своей самой любимой партии и сторонника партии, которая им нравится меньше всего. После этого участники оценивали, каким мог бы быть разговор с каждым из них и хотели бы они вообще в него вступать. Результаты выявили знакомую человеческую арифметику: себе мы ставим оценку выше, чем окружающим. Участники считали себя более открытыми к разным мнениям, чем «средний человек», а сторонников своей партии — более восприимчивыми, чем сторонников нелюбимой партии. Но когда исследователи сравнили эти предположения с ответами самих сторонников политических оппонентов, обнаружился заметный разрыв. Люди систематически недооценивали готовность политических соперников слушать противоположные взгляды. Эта ошибка влияла и на желание общаться. Чем менее открытым участники представляли оппонента, тем более неприятной, напряжённой и бесплодной казалась им будущая беседа. Такие ожидания были связаны с меньшей готовностью вообще начинать разговор. Иными словами, убеждение «с той стороны всё равно никто не слушает» само становилось причиной молчания. Чтобы проверить, изменится ли отношение к разговору, если изменить представление об оппоненте, исследователи провели эксперимент с 600 участниками из Швеции. Им предложили прочитать описания вымышленных сторонников наименее любимой партии. Единственное важное различие заключалось в том, как этих людей характеризовали коллеги: одних — как очень восприимчивых к иным ценностям, других — как совершенно невосприимчивых. Оказалось, характеристика сработала. Участники, которым представляли открытого к чужим взглядам оппонента, ожидали от политической беседы более позитивного опыта и чаще соглашались бы в неё вступить. Более того, они охотнее общались бы с таким человеком и на неполитические темы — например, обсуждали хобби или покупали у него винтажную мебель. Заодно этого вымышленного оппонента оценивали как более хорошего коллегу и представителя профсоюза. Похоже, восприимчивость к чужому мнению — качество, которое неожиданно помогает даже при продаже мебели. В последнем исследовании участвовали 120 студентов португальских университетов. Им предложили угадать, как сторонники нелюбимой ими партии ответили на вопросы об открытости к чужим взглядам. Половина участников после каждого ответа сразу видела реальные средние оценки, которые представители этой партии дали в первом исследовании. Контрольная группа делала предположения, не получая фактических данных. Обратная связь изменила представления участников. Те, кому показывали реальные ответы, стали считать политических оппонентов более восприимчивыми, чем участники контрольной группы. Вместе с этим изменилась и оценка будущих бесед: они казались менее напряжёнными и более информативными. Участники также охотнее соглашались на неполитическое общение с людьми из другой партии. Однако в обычной жизни причинно-следственная связь может работать в обе стороны. Человек, который уже не любит оппонента и не хочет с ним разговаривать, может объявить его закрытым для любых доводов просто для того, чтобы оправдать собственное желание уйти. Поэтому в лабораторных условиях можно показать, что представление об открытости собеседника влияет на готовность к разговору, но за пределами эксперимента сложнее определить, что возникло раньше: избегание или уверенность в чужой непримиримости. Есть и ещё одна оговорка: политические системы и культурный контекст имеют значение. Исследования проводились в европейских странах с многопартийными системами, поэтому их результаты нельзя автоматически переносить на США, где сложилась двухпартийная модель. В европейских выборках правые участники иногда с большим оптимизмом оценивали людей из противоположного политического лагеря, чем левые. Это не вполне совпадает с некоторыми представлениями, основанными на американских исследованиях. Значит, универсальной кнопки «уменьшить поляризацию» нет: способы сближения нужно подбирать с учётом местной политической среды. Исследование «Люди недооценивают, насколько другие восприимчивы к отличающимся политическим взглядам» провели André Mata, Towe Nilsson, Arvid Erlandsson и Rosário Ferreira.
Дети чаще моргают — и лучше переключаются: неожиданная подсказка о развитии мозга
Дошкольник моргает — и, возможно, этим невольно сообщает кое-что о созревании мозга. Исследование, опубликованное в журнале Communications Psychology, обнаружило: дети, которые чаще моргали, лучше справлялись с заданием на переключение между правилами. У них также активнее работала определённая область префронтальной коры — участка мозга за лбом, важного для самоконтроля и гибкого мышления. Звучит как удобный повод поставить камеру в детской и объявить её диагностическим центром. Но исследователи сразу предупреждают: частота моргания пока не годится для оценки способностей отдельного ребёнка. Речь идёт лишь о статистической связи, а не о волшебном способе измерить интеллект. Что именно изучали Исполнительные функции — это набор умственных навыков, которые помогают удерживать информацию в голове, не отвлекаться и менять правило или цель, когда обстоятельства этого требуют. В возрасте от трёх до шести лет эти способности развиваются особенно быстро. В дальнейшем они связаны с успеваемостью, социальным приспособлением и здоровьем. Считается, что этот скачок отчасти отражает созревание префронтальной коры — наружного слоя ткани в передней части мозга. По одной из гипотез, у маленьких детей связанные с задачей участки коры активируются широко и без особого порядка, а по мере взросления мозг всё точнее подключает нужные области. У взрослых префронтальная кора работает во взаимодействии со стриатумом — группой глубинных структур мозга, участвующих в движении, вознаграждении и усвоении правил. На связь между этими отделами влияет дофамин — химический посредник, который вырабатывается в среднем мозге. Предполагается, что он помогает удерживать важную для цели информацию в префронтальной коре и одновременно позволяет стриатуму обновлять правила, когда ситуация меняется. Проверить, какую роль дофамин и эти мозговые цепи играют в развитии дошкольников, непросто. Один из методов исследования дофамина у взрослых — позитронно-эмиссионная томография — требует радиоактивных веществ и долгого неподвижного лежания. Для маленьких детей это примерно так же удобно, как просить щенка спокойно позировать на паспорт. Косвенные основания искать связь уже были. В исследовании 2018 года один из нынешних авторов и его коллега обнаружили, что варианты гена, регулирующего дофамин, у детей трёх–шести лет связаны и со способностью переключаться между правилами, и с активностью верхней правой части префронтальной коры. Новая работа проверяла другой, более простой показатель — спонтанное моргание, то есть число морганий в минуту без внешнего раздражителя. У новорождённых оно обычно не превышает пяти раз в минуту, а у взрослых составляет в среднем около двадцати. Моргание связано с системами мозга, отвечающими за бодрствование, и в исследованиях взрослых, а также в клинических работах его связывали с дофаминовой активностью и гибкостью мышления. Например, при болезни Паркинсона, сопровождающейся снижением уровня дофамина, люди часто моргают реже. Карточки, камера и повязка на лбу Исследовательскую группу возглавили Рюта Кувамидзу, доцент Института медицинских и спортивных наук и Инициативы передовых исследований человеческой высокой работоспособности Университета Цукубы, и Юсуке Моригути, профессор Высшей школы гуманитарных наук Киотского университета и руководитель лаборатории развития детей Moriguchi Child Development Lab. Моригути с 2009 года изучает, как генетические и социально-экономические факторы связаны с ранним развитием префронтальной коры. Кувамидзу ранее обнаружил, что у молодых взрослых более высокая частота спонтанного моргания связана с лучшим когнитивным контролем в исследованиях физической нагрузки. В нынешнем эксперименте участвовали 113 японских детей в возрасте от 35 до 80 месяцев. Средний возраст составлял 59 месяцев; среди участников было 55 девочек и 58 мальчиков. Детей набрали в двух дошкольных учреждениях в Осаке и Киото. По предварительному расчёту для выявления корреляции средней величины — 0,30 — требовалось не менее 82 участников. Данные ещё десяти детей не удалось использовать: шестеро отказались начинать, трое не захотели надевать повязку для регистрации мозговой активности, а один ребёнок слишком много двигался и не смог завершить задание. Исследование заранее официально не зарегистрировали, но авторы придерживались запланированной двухэтапной стратегии анализа и опубликовали обезличенные данные и код на платформе Open Science Framework. Гибкость мышления проверяли с помощью карточной игры Dimensional Change Card Sort. Детям показывали карточки с цветными фигурами и просили раскладывать их, сопоставляя с одной из двух образцовых карточек. Было три раунда с разными наборами карточек. В каждом дети сначала сортировали по цвету, затем переключались на форму, а в заключительной части чередовали оба правила — максимум в восьми пробах. Блоки сортировки длились 25 секунд, перерывы — 15 секунд. В каждой фазе можно было выполнить до 24 проб за три раунда. В среднем дети прошли 22 пробы на этапе сортировки по цвету, 22,2 — после переключения на форму и 21,1 — в смешанной фазе. Точность переключения считали по тем пробам, где правило менялось по сравнению с предыдущей. Вся сессия длилась шесть минут: примерно 40% времени приходилось на отдых, 60% — на сортировку. Камера находилась в 100–150 сантиметрах от ребёнка и снимала лицо со скоростью 30 кадров в секунду. Два обученных специалиста подсчитывали моргания у 112 детей, чьи глаза оставались видны на записи. Пока дети играли, исследователи регистрировали активность мозга методом функциональной ближней инфракрасной спектроскопии (fNIRS). Это неинвазивный способ оценивать изменения уровня насыщенного кислородом гемоглобина в крови — косвенный показатель активности участков мозга. Повязка на лбу направляла в ткани безвредный ближний инфракрасный свет и улавливала его отражение с помощью датчиков. Шестнадцать каналов охватывали четыре области боковой части префронтальной коры: левую и правую дорсолатеральные, расположенные выше и ближе к наружной стороне, а также левую и правую ростролатеральные — ниже и ближе к переднему полюсу мозга. Чтобы моргание и кровоток в коже не выдавали себя за работу мозга, исследователи применили математический метод отделения нейронных сигналов от поверхностных физиологических помех. По синхронным видеозаписям также исключили 1,6% проб, на которых были заметны движения тела или смещение повязки. Что показали результаты Как только правила начали меняться, игра закономерно стала труднее: точность заметно снизилась после перехода от сортировки по цвету к сортировке по форме и в смешанной фазе. Дети постарше лучше справлялись с переключением правил: связь с возрастом составила 0, Они также чаще моргали — корреляция с возрастом была 0, У детей младше четырёх лет частота моргания была низкой и различалась мало, тогда как у старших дошкольников разброс оказался заметным: некоторые моргали чаще двадцати раз в минуту. Главный результат: дети, моргавшие чаще, точнее переключались между правилами. Связь между частотой моргания и точностью составила 0, Возможно, всё объясняется возрастом: дети постарше и моргают чаще, и играют лучше. Поэтому исследователи статистически учли возраст. Связь ослабла, но сохранилась: частичная корреляция составила 0, Результат оставался похожим и после дополнительного учёта пола и дошкольного учреждения. Иными словами, моргание, похоже, отражало не только разницу между маленькими и старшими детьми: оно также было связано с различиями между детьми одного возраста. Далее исследователи сравнили активность префронтальной коры на разных этапах игры и в разных её областях. Для этого использовали линейные модели со смешанными эффектами — статистический метод, который учитывает повторные измерения у одного и того же ребёнка. Во время фазы после переключения и смешанной фазы уровень кислорода в крови мозга умеренно повышался по сравнению с первоначальной сортировкой по цвету. Разница между двумя более сложными фазами статистически значимой не была. В целом правая половина мозга работала активнее левой, а верхняя дорсолатеральная область — активнее нижней ростролатеральной. Учёт возраста улучшил статистическую модель: доля вариации активности мозга, объясняемая экспериментальными факторами, выросла с 5 до 8%. Большая часть различий, таким образом, осталась загадкой — мозг не обязан выдавать все свои секреты по первому запросу исследователей. Возраст был связан с тем, как распределялась активность: у старших детей она усиливалась в правом полушарии и верхней дорсолатеральной области, но снижалась в левом полушарии и нижней ростролатеральной. Вместо того чтобы одинаково включать всю префронтальную кору, мозг старших дошкольников избирательнее задействовал верхнюю правую область. Такой переход к более точечному включению нужных участков называют функциональной дифференциацией. Когда учёные отдельно проверили четыре области коры на связь с морганием и успешностью переключения, статистический порог с поправкой на множественные сравнения преодолела только правая дорсолатеральная префронтальная кора. Активность этой области была связана и с частотой моргания (корреляция 0,27 у 111 детей), и с точностью переключения (0,32 у 112 детей). В трёх других областях корреляции не достигали 0,20 и статистически значимого уровня. После учёта возраста связь сохранилась и для моргания, и для точности переключения: частичная корреляция в обоих случаях составила 0, Это умеренные, довольно скромные показатели — меньше той корреляции 0,30, на выявление которой изначально рассчитывали размер выборки. Дополнительный, поисковый анализ был совместим с предположением, что активность правой дорсолатеральной области может частично объяснять связь между морганием и успешностью игры. Но измерения проводили только один раз, поэтому этот анализ не доказывает, что одно вызывает другое. Авторы предполагают, что созревание дофаминовой системы и связей между передними и глубинными отделами мозга может сопровождаться как ростом частоты моргания, так и более избирательным включением верхней правой префронтальной коры. Они также допускают, что дети, эффективнее выполняющие зрительное задание, могут меньше полагаться на речевую обработку в левом полушарии или на исследовательскую активность нижних областей префронтальной коры. Это интерпретация результатов, а не установленный механизм. Моргание — не диагноз По словам Кувамидзу и Моригути, моргание удобно изучать: его можно записать обычной видеокамерой, а в перспективе автоматически подсчитывать с помощью искусственного интеллекта. Это потенциально позволит проводить крупные исследования без дорогого оборудования и специальной лаборатории. Но авторы подчёркивают: обнаруженная связь относится к группе детей и слишком слаба, чтобы надёжно оценивать конкретного ребёнка. Более того, пока нет данных, что просьба моргать чаще улучшит когнитивные способности. Некоторые дети моргают реже и при этом могут обладать хорошо развитыми исполнительными функциями. Использовать частоту моргания для диагностики или оценки детей нельзя. Само моргание — не прямой счётчик дофамина. В его формировании участвуют разные структуры ствола и глубинных отделов мозга, а также другие вещества, связанные с уровнем бодрствования, в том числе ацетилхолин и норадреналин. Даже исследования здоровых взрослых с применением нейровизуализации находили слабую или отсутствующую связь между частотой моргания и некоторыми показателями работы дофаминовой системы. Кроме того, датчики fNIRS на лбу не могут измерять активность глубоких структур вроде стриатума или среднего мозга. Есть и другие ограничения. Исследование было поперечным: каждого ребёнка проверили лишь один раз. Поэтому оно не показывает, как меняется моргание конкретного ребёнка с возрастом и связано ли такое изменение с развитием гибкости мышления. Для этого нужно наблюдать за одними и теми же детьми несколько лет. Исполнительные функции проверяли только одной зрительной карточной игрой, а число морганий усредняли за шесть минут. Исследователи не отслеживали, как моргания соотносятся с отдельными пробами буквально по секундам. Само движение век может влиять на оптические записи с лба, и нельзя исключить, что после очистки данных часть помех от движения или кровотока всё же сохранилась. Наконец, результаты предстоит проверить на других заданиях на самоконтроль и в разных культурных условиях. Команда планирует изучать, как на эти связи могут влиять образ жизни, генетика и среда — например, физические нагрузки, музыка и образовательные программы. Учёные также хотят выяснить, можно ли использовать частоту моргания для оценки эффекта таких занятий и поддержки. Простота измерения, по их мнению, позволяет проводить подобные исследования среди детей в разных регионах и при разном уровне оснащения. Исследователи занимаются и смежными темами — внутренней речью и уровнем бодрствования. В работе 2026 года, опубликованной в iScience, они с помощью наблюдения за зрачками показали у взрослых, что счёт про себя сопровождается меньшей реакцией зрачков, чем счёт вслух. В другой статье того же года, вышедшей в Acta Psychologica, изучалось появление внутренней речи у детей трёх–шести лет с помощью задания на мысленный счёт. Нынешняя работа была посвящена когнитивной гибкости — одной из составляющих исполнительных функций. Авторы считают, что моргание может быть связано и с другими сторонами развития, включая память, иные компоненты самоконтроля и сознание. Почему люди вообще моргают — вопрос, на который наука пока не ответила окончательно. Статья называется Emergent blink rate in early childhood is associated with neural origins of executive function («Формирование частоты моргания в раннем детстве связано с нейронными основами исполнительных функций»). Её авторы — Рюта Кувамидзу, Нодзоми Ямамото, Кота Отани и Юсуке Моригути.
Когда родитель делает ребёнка своим психологом: что связывает нарциссизм и депрессию
Родители, которым не хватает эмоциональной опоры, иногда находят её не у партнёра или взрослых друзей, а у собственного ребёнка. Исследование, опубликованное в журнале Personality and Individual Differences, связывает такую размытость границ с более выраженными симптомами депрессии у взрослых детей. Похожая закономерность обнаружилась и в США, и в Турции — несмотря на заметные различия между культурами. Психологи различают грандиозный нарциссизм — демонстративную самоуверенность и ощущение собственной исключительности — и уязвимый нарциссизм. Последний связан с глубокой неуверенностью и постоянной потребностью в одобрении. Людям с выраженными чертами уязвимого нарциссизма нередко трудно строить отношения: они могут тревожиться из-за привязанности и быть недовольны романтическими связями. Когда такие люди становятся родителями, семейная роль не обязательно автоматически прилагается к эмоциональной зрелости. Некоторые начинают искать поддержку у детей, а не у партнёра или других взрослых. Именно эту динамику изучали психологи Элиф Чимшир из Университета Анадолу в Турции и Эшли Хансен-Браун из Университета Бриджуотер в Массачусетсе. Их интересовало, как детская роль эмоциональной опоры может быть связана с психическим состоянием человека уже во взрослом возрасте. Исследовательницы сосредоточились на явлении, которое называют эмоциональным слиянием родителя и ребёнка. Оно возникает, когда взрослый пересекает возрастные границы и ждёт от ребёнка утешения, помощи в разрешении конфликтов или общения, которые обычно ищут у партнёра. Это не то же самое, что бытовая «взрослость» ребёнка — например, уборка по дому или забота о младших. Здесь нагрузка прежде всего психологическая: эмоциональные потребности родителя оказываются важнее самостоятельности ребёнка и его нормального общения со сверстниками. Исследовательницы предположили, что такое нарушение границ может быть одним из объяснений того, почему взрослые дети родителей с выраженными нарциссическими чертами чаще сообщают о тревоге и депрессии. Заодно они проверили, меняет ли картину культурная среда. Для сравнения выбрали США, где обычно сильнее подчёркивают самостоятельность и личную независимость, и Турцию, где важную роль играет сплочённость семьи. Казалось бы, нормы семейной близости должны повлиять на то, как молодые люди воспринимают эмоциональное слияние. Но результаты оказались не такими удобными для стереотипов. В исследовании участвовали 513 студентов: 266 из США и 247 из Турции. Они заполнили онлайн-анкеты в 2023–2024 учебном году и получили за это зачётные баллы. Американским участникам в среднем было 19 лет, турецким — 20; в обеих группах большинство составляли девушки. Каждый участник оценивал отношения с одним конкретным родителем — матерью или отцом. Студенты прошли три опроса. Первый измерял симптомы депрессии за последние две недели. Во втором участники оценивали уязвимые, или гиперчувствительные, нарциссические черты выбранного родителя — например, насколько легко его задевали незначительные замечания. Третий опрос касался эмоционального слияния до 16 лет: среди прочего, участники вспоминали, приходилось ли им вести себя как «замещающий супруг» родителя и казалось ли, что детство проходит мимо. Прежде чем сравнивать страны, исследовательницы проверили, подходит ли американской выборке шкала эмоционального слияния. Изначально её разработали в Турции, однако статистическая проверка показала, что в США она измеряет те же понятия достаточно надёжно. Дальше обнаружилась последовательная связь: чем выше участники оценивали уязвимый нарциссизм родителя, тем больше сообщали об эмоциональном слиянии в детстве. А чем сильнее было это слияние, тем выраженнее оказывались симптомы депрессии во взрослом возрасте. Статистическая модель показала, что эмоциональное слияние может выступать промежуточным звеном между оценкой черт родителя и нынешним состоянием взрослого ребёнка. Эта связь сохранялась с учётом возраста и пола участников. В общей выборке обнаружилась и прямая статистическая связь между оценкой нарциссических черт родителя и депрессивными симптомами, но значительную часть этой связи объясняло именно эмоциональное слияние. Важно: статистическая связь — не доказательство того, что родительские черты напрямую вызывают депрессию. Исследование показывает закономерность между переменными, но не устанавливает причинно-следственную цепочку. При анализе отдельно по странам связь через эмоциональное слияние обнаружилась и в американской, и в турецкой выборках. Существенных различий между группами в том, как соотносятся оценка нарциссических черт родителя, эмоциональное слияние и симптомы депрессии, исследовательницы не нашли. Не изменяли картину и пол родителя или ребёнка: связи оставались похожими, независимо от того, оценивала ли дочь мать, сын отца или участники других гендерных сочетаний. А вот с ожидаемым уровнем эмоционального слияния вышел сюрприз. Исследовательницы предполагали, что турецкие студенты будут чаще сообщать о нём из-за более сильной ориентации на семейную взаимозависимость. Но средний показатель оказался выше у американских участников. Авторы предположили, что в индивидуалистическом обществе родители могут чаще опираться на детей как на источник эмоциональной поддержки. В культурах, где близость внутри семьи привычнее, похожее поведение, возможно, реже воспринимается как нарушение границ. Это объяснение, однако, остаётся гипотезой, а не доказанным механизмом. У работы есть и ограничения — как у любого исследования, которое пытается восстановить семейную историю по анкетам. Данные собрали в один момент времени, поэтому они не позволяют установить, что именно было причиной, а что следствием. Оценки нарциссических черт основаны на воспоминаниях взрослых детей, а не на клинической диагностике родителей. Кроме того, все участники были студентами психологических и консультативных программ, поэтому они не обязательно представляют население в целом. Наконец, людям приходилось вспоминать события, происходившие до 16 лет, а нынешнее настроение могло повлиять на то, как они описывали прошлое. Чтобы разобраться в последовательности событий, нужны исследования, которые наблюдают за семьями годами, а не фотографируют их статистически в один момент. Более полную картину дали бы и непосредственные оценки родителей, и рассказы детей. А изучение людей разных возрастов и тех, кто не учится в университете, помогло бы понять, насколько широко эта семейная динамика распространена. Исследование «Уязвимый нарциссизм родителей и депрессия: эмоциональное слияние как межкультурный посредующий механизм» провели Элиф Чимшир и Эшли Хансен-Браун.
Лес или незнакомец: кого мы готовы защищать, когда доброты на всех не хватает
Люди разных стран удивительно единодушны в одном: родных и друзей ставят в центр моральной вселенной, а жестоких преступников отправляют на её окраину. Но стоит сравнить незнакомцев с животными и лесами — и общее согласие начинает трещать. Именно здесь культуры и отдельные люди расходятся сильнее всего. К такому выводу пришли авторы исследования, опубликованного в журнале European Journal of Social Psychology. Они изучили ответы 6 561 студента из 41 культурной группы. В целом привычная иерархия моральной значимости оказалась похожей в самых разных странах, особенно там, где общественные ценности близки к американским. Но отношение к людям из чужих групп, животным и природе менялось заметно. Что такое моральный круг Моральная забота — это ощущение обязанности учитывать благополучие и интересы другого существа или объекта. Психологи и философы часто представляют её как круги, вложенные один в другой. Внутри — те, кому человек готов помогать и за кого чувствует личную ответственность. На внешней границе — те, к кому он испытывает лишь слабую заботу. За пределами круга могут оказаться те, чьи интересы, по мнению человека, вообще не требуют внимания. Границы этого круга влияют на вполне практические решения: пожертвовать ли приюту для животных, поддержать ли помощь беженцам из другой страны или выступить за защиту старого леса. Чтобы измерить такие приоритеты, исследователи используют Шкалу расширения морального круга. Участникам предлагают распределить 30 человеческих и нечеловеческих сущностей по четырём зонам — от максимальной заботы до полного безразличия. В исследовании 2016 года, проведённом на взрослых американцах, уже обнаружилась знакомая лестница: наверху были семья и друзья, ниже — люди из своего сообщества, затем уважаемые и стигматизированные группы, иностранцы и политические противники, животные и экосистемы, растения. В самом низу оказались жестокие преступники. Позднее выяснилось, что размер морального круга связан и с поступками. Глобальное исследование благотворителей 2024 года показало: люди, обещавшие отдавать на благотворительность не менее 10% дохода, в среднем имели более широкий моральный круг и были более открыты взглядам других, чем обычные граждане. Однако даже внутри западных обществ единой расстановки сил нет. В исследовании американцев 2021 года большинство ставило далёких или маргинализированных людей выше животных и экосистем, но примерно треть участников предпочитала природу людям за пределами собственного социального круга. А работа 2022 года, охватившая 36 стран и использовавшая данные того же исследовательского проекта, связала высокое ощущение экономического неравенства и низкое социальное доверие с более узким моральным кругом. Оставался неудобный вопрос: эта иерархия действительно свойственна людям вообще или её просто приняли за универсальную из-за того, что прежде её изучали главным образом в США, Великобритании и Австралии — обществах западных, образованных, индустриальных, богатых и демократических? 41 группы и 30 объектов заботы Исследование провели Ишил Айча Аккуш и Бастиан Йегер из кафедры социальной психологии Тилбургского университета в Нидерландах вместе с коллегами. Данные собрали в 2018 и 2019 годах. В выборку вошли студенты из 41 культурной группы; почти во всех группах было не менее 100 участников, исключение составили четыре группы. Группы представляли Азию, Африку, Европу, Северную и Южную Америку, а также Океанию. Исследователи разделяли и регионы внутри одной страны, если они различались культурно: например, англо- и франкоговорящую Канаду, а также север США и юг США. Средний возраст участников составлял 21,6 года. Около 63% были женщинами, 30% — мужчинами, менее 1% указали другой гендер. В среднем студенты немного склонялись к левым политическим взглядам, а религия занимала в их повседневной жизни чуть меньше умеренно важного места. Каждый участник распределял 30 объектов по четырём зонам, которым присваивались баллы от 0 до Тройка означала сильную моральную обязанность заботиться о благополучии объекта и личную ответственность за него. Двойка — умеренную заботу, но меньшую личную обязанность. Единица обозначала минимальную моральную значимость, а ноль — отсутствие моральной заботы. Тридцать объектов объединили в десять категорий. Шесть категорий включали людей: Семья и друзья: член семьи, близкий друг, партнёр или супруг. Свои, то есть люди из местного сообщества: согражданин, сосед, коллега. Уважаемые фигуры: избранный политик, солдат, благотворительный работник. Стигматизированные люди: беженец, ЛГБТ-человек, человек с интеллектуальными нарушениями. Чужие группы: иностранец, политический противник, человек другой религии. Злодеи: убийца, террорист, растлитель детей. Остальные четыре категории относились к природе: Животные с высокой предполагаемой чувствительностью: шимпанзе, дельфин, корова. Окружающая среда: национальный парк, старовозрастный лес, коралловый риф. Животные с более низкой предполагаемой чувствительностью: курица, пчела, рыба. Растения: секвойя, яблоня, розовый куст. Чтобы проверить, насколько разные группы следуют привычной западной иерархии, авторы сосредоточились на 13 парах категорий, которые в прежних западных исследованиях регулярно получали разные оценки. Например, семья и друзья обычно оказывались выше сограждан, а растения — выше злодеев. Пары, которые раньше получали почти одинаковые оценки, например уважаемые и стигматизированные люди или чувствительные животные и окружающая среда, в эти 13 сравнений не включали. Для 26 культурных групп исследователи также использовали индекс культурной дистанции. Он объединяет почти 200 показателей опросов и общественных институтов и оценивает, насколько ценности, убеждения и нормы страны отличаются от американских. Исследование заранее не регистрировали: авторы называют его прежде всего описательным — оно должно показать закономерности, которые будущие работы смогут проверять, а не подтвердить заранее заданные прогнозы. Семья — везде наверху, преступники — почти везде внизу На уровне культурных групп результаты оказались заметно похожими. Из 13 ожидаемых сравнений в каждой группе в среднем совпадали 11,32; медианный результат — 11 из Двенадцать групп воспроизвели все 13 сравнений: север США, Австралия, англоязычная Канада, Северная Ирландия, Шотландия, Уэльс, Бельгия, Япония, Нидерланды, Португалия, Сингапур и Украина. Остальные в основном держались недалеко от лидеров. Даже среди наиболее отличавшихся группа Малайзии совпала с ожидаемой схемой в 8 сравнениях из 13, а франкоязычная Канада, Чили, Германия и Польша — в Семья и друзья занимали первое место во всех 41 группах. Их средняя оценка составила 2,89 из 3 — почти моральный максимум, выше которого остаётся разве что немедленное спасение человека от падающего шкафа. Жестокие преступники получили самый низкий уровень заботы в 38 группах из 41; средняя оценка — 0,58 из Исключениями стали Гонконг, Таиланд и Уганда: там преступников оценивали примерно так же, как растения и животных с предполагаемо низкой чувствительностью, или чуть выше. Три закономерности повторились во всех группах без исключения. Семья и друзья всегда стояли выше людей из своего сообщества, а окружающая среда — выше и животных с низкой предполагаемой чувствительностью, и растений. Соавтор исследования Бастиан Йегер отметил, что его особенно удивило сходство результатов между странами, сильно различающимися друг с другом. Австралия, Новая Зеландия и Нидерланды показали иерархию, близкую к американской. Но похожие схемы обнаружились также в Японии, Украине, Южной Африке и Турции. Где начинается спор: незнакомец или лес Самые большие расхождения возникли, когда нужно было сравнить людей из чужих групп с нечеловеческой природой. Иностранцев и других людей за пределами своей группы ставили выше окружающей среды лишь в 21 из 41 группы — это оказалось самым нестабильным сравнением. Чужих людей выше животных с высокой предполагаемой чувствительностью ставили в 26 группах из Статистическая модель показала: 40,73% различий в том, совпадает ли привычная иерархия, объяснялось тем, какие именно категории сравнивали. Какая культурная группа участвовала, объясняло только 13,36% различий. Иными словами, спор о том, кому отдать приоритет — далёкому человеку или природе, — оказался важнее национальной принадлежности участников. Сравнение 26 групп, для которых имелись оценки культурной дистанции, выявило умеренную отрицательную корреляцию: −0, Чем сильнее общество отличалось от США по общим ценностям, убеждениям и социальным нормам, тем меньше его моральные ранжирования совпадали с привычной схемой. А общества, более близкие к США, чаще воспроизводили иерархию, впервые описанную в американских исследованиях. Но средние показатели стран умеют скрывать разногласия не хуже, чем вежливая улыбка на семейном ужине. На индивидуальном уровне разброс оказался гораздо больше. Среди всех 6 561 студентов медианный участник совпал с привычной иерархией только в 7 сравнениях из 13; средний результат — 6,85, или 52,75% сравнений. Лишь 38,25% участников ставили чужих людей выше окружающей среды, а 44,72% — выше животных с высокой предполагаемой чувствительностью. Только 31,81% оценивали таких животных выше животных с низкой предполагаемой чувствительностью. Для контраста: 91,38% ставили семью и друзей выше людей из своего сообщества — это самое устойчивое индивидуальное предпочтение во всём наборе данных. Йегер подчеркнул, что исследователи часто ищут различия, хотя иногда важно заметить и сходство. В поляризованных обществах, например в США, люди нередко — и ошибочно — считают, будто взгляды и ценности окружающих совершенно не похожи на их собственные. Семью, например, часто представляют как приоритет консерваторов, однако результаты показывают: ставить близких на первое место склонно большинство людей независимо от политической ориентации. Даже одинаковые средние результаты стран не означают, что жители этих стран думают одинаково. Нидерланды и Украина совпали со всеми 13 ожидаемыми сравнениями на уровне групповых средних. Но в Нидерландах 84,25% студентов ставили людей из своего сообщества выше стигматизированных групп, тогда как в Украине так поступали 55,66%. Зато животных с высокой предполагаемой чувствительностью выше животных с низкой чувствительностью оценивали 44,34% украинских студентов и 26,03% нидерландских. В модели, учитывавшей все 85 293 индивидуальных сравнения, 13,82% разброса объяснялось тем, какие категории сопоставляли. Различия между участниками объясняли 1,30%, а страна проживания — всего 0,2%. Что исследование не доказывает У результатов есть важные ограничения. Все участники были студентами университетов. Обычно они моложе, образованнее, обеспеченнее и политически либеральнее, чем население их стран в целом. Поэтому студенческие выборки могли сделать культуры похожими сильнее, чем они есть на самом деле. Национально репрезентативные опросы — то есть опросы, составленные так, чтобы отражать всё население страны, — могут обнаружить более заметные культурные различия. Сам Йегер допускает такую возможность, хотя на основании нынешних данных авторы говорят о сравнительно небольших различиях в моральной иерархии. Часть разброса может объясняться и тем, как устроен опрос. Каждую из десяти категорий представляли всего три примера. Высокую чувствительность обозначали шимпанзе, дельфины и коровы, низкую — куры, пчёлы и рыбы. Люди могут снижать моральную значимость коров, чтобы не сталкиваться с неудобными мыслями о потреблении мяса, и, наоборот, выше оценивать пчёл из-за их пользы. Возможно, поэтому меньше трети участников поставили категорию чувствительных животных выше категории менее чувствительных. В будущих исследованиях большее число примеров поможет отличить устойчивые убеждения от случайного эффекта подбора объектов. Есть вопросы и к некоторым человеческим категориям. Беженцев, сексуальные и гендерные меньшинства, а также людей с интеллектуальными нарушениями включили в анкету как группы, сталкивающиеся со стигмой в западных обществах. Но социальные ярлыки и отношение к ним могут не совпадать в разных культурах. Проверки измерительной инвариантности — то есть того, понимают ли люди в разных странах вопросы и шкалу одинаково, — показали, что сравнивать сырые средние оценки между странами сложно. Авторы старались обойти эту проблему: сравнивали относительный порядок категорий внутри каждой культуры, а не просто сопоставляли итоговые баллы стран. Дальше исследователи хотят понять, почему люди так по-разному распределяют заботу между незнакомцами и природой. Семья почти всегда получает максимум внимания, а убийцы и другие жестокие преступники — минимум. Зато отношение к некоторым другим объектам сильно меняется: одни считают незнакомых людей важнее тропических лесов и экосистем, другие выбирают противоположный приоритет. Теперь авторов интересует, какие черты и убеждения объясняют этот разрыв. Исследование «Изучение культурных и индивидуальных различий в иерархии моральной заботы: данные студенческих выборок из 41 культурной группы» подготовили Ишил Айча Аккуш, Чарли Р. Кримстон, Келли Киркланд, Брок Бастиан и Бастиан Йегер.
Ужас — не просто страх погромче: что делает с нами язык новостей
Новость о жестокой трагедии может вызвать не только страх. Иногда реакция больше похожа на внутренний удар: мир будто на секунду перестаёт быть понятным. Новое исследование, опубликованное в журнале Cognition and Emotion, показывает: особенно сильный ужас вызывают крайние последствия и подробные, наглядные описания вреда. Отчасти потому, что событие кажется нам более ненормальным. Иными словами, ужас — не обязательно страх, которому выкрутили громкость. Это может быть отдельная реакция на то, что ломает наши базовые представления о безопасности и о том, как устроен мир. Страх — впереди, ужас — уже случился В обычной речи ужас часто считают синонимом сильного страха. Но психологически это могут быть разные реакции. Страх работает как сигнализация: предупреждает о возможной опасности и подталкивает защищаться или спасаться. Ужас, как его описывают некоторые исследователи эмоций, возникает, когда человек узнаёт о реальном вреде или становится его свидетелем — и случившееся противоречит его представлениям о человеческой безопасности и привычном устройстве мира. Автор исследования Памела Мари Тейлор, доцент факультета глобальной взаимосвязанности Международного университета Акита, отмечает: слово «ужас» в английском языке используют для описания реакции на реальные события, хотя психологи изучали его заметно меньше, чем страх. Возможно, это связано с тем, что в исследованиях 1980-х годов ужас отнесли к разновидностям страха, а позднее слово прочно связали с жанром фильмов ужасов. Есть и любопытная языковая подсказка. По словам Тейлор, «я был в ужасе, когда узнал» обычно говорят о чем-то крайне неожиданном или ненормальном. А страх чаще связан с ожиданием возможного вреда: например, можно «бояться худшего» или «бояться змей». Проверить, зависит ли различие между страхом и ужасом от того, насколько ненормальным кажется событие, Тейлор решила в двух экспериментах. Идея опиралась на теорию 1986 года: люди сравнивают происходящее с привычными представлениями о норме, а плохие события, случившиеся при необычных обстоятельствах, могут вызывать особенно сильную эмоциональную реакцию. В исследовании 2022 года Тейлор и её коллега уже обнаружили похожий контраст: обычные, умеренные или лично значимые угрозы чаще вызывали страх, а сведения о крайнем или необычном вреде, который уже был причинён, — ужас. Причём пострадавшие могли быть незнакомцами. Что проверяли в экспериментах В первой серии участвовали 60 взрослых американцев — носителей английского языка, набранных через платформу Prolific. Средний возраст составил 35,5 года, участникам было от 21 до 69 лет; 70% выборки составляли женщины, 71,1% — белые. Каждый человек прочитал четыре коротких сообщения, оформленных как заголовки новостей и адаптированных из британского таблоида The Daily Mail. В каждом рассказывалось о причинённом человеку вреде. Заголовок показывали на семь секунд, после чего участники оценивали свои впечатления. Сообщения различались по двум параметрам. Первый — тяжесть вреда: от умеренных травм, которые заживают, до смерти или другого крайнего и необратимого исхода. Второй — конкретность описания: от общего и абстрактного «человека убили» до наглядных сенсорных подробностей. Такие подробности, рассуждала Тейлор, труднее уложить в привычные представления о мире, чем общие формулировки. Участники оценивали, насколько необычным и ненормальным кажется событие, по шкале от 1 до На той же пятибалльной шкале они отмечали эмоции: оценки «ужаснулся» и «потрясён» объединяли в показатель ужаса, а «испугался» и «мне страшно» — в показатель страха. Физическое возбуждение измеряли отдельно: участники выбирали одну из пяти иллюстраций — от спокойной фигуры с закрытыми глазами до широко раскрытых глаз и линий, изображающих сильное телесное напряжение. Исследователи также учитывали, что одни люди склонны ставить высокие баллы, а другие — низкие. Поэтому при анализе повторных оценок статистически контролировали индивидуальные различия. Подробности усилили ужас сильнее страха В первом эксперименте средняя оценка ненормальности составила 3,40 из По сравнению с умеренным вредом крайний повышал её на 0,89 балла. Конкретное, наглядное описание по сравнению с абстрактным — на 0,88 балла. Оба фактора усиливали ужас заметнее, чем страх. Средняя оценка эмоций составляла 2,69 балла, а ужас в целом оценивали на 0,98 балла выше страха. Крайний вред увеличивал показатель ужаса на 1,09 балла, а страха — на 0, Конкретные описания повышали ужас на 0,70 балла, страх — на 0, Общая оценка того, насколько событие причиняло телесную боль или травмы, в первом эксперименте одинаково предсказывала страх и ужас: различие не было статистически значимым. Затем Тейлор использовала анализ посреднических связей — метод, который помогает оценить, какая часть эффекта связана с промежуточным фактором. Выяснилось, что ощущение ненормальности объясняло 39% влияния тяжести вреда на ужас и 76% влияния подробного языка. Оно также объясняло 63% и 83% того, почему тяжесть и конкретность описания сильнее усиливали ужас, чем страх. В одной из моделей первого исследования связь между подробным языком и усилением ужаса по сравнению со страхом переставала быть статистически значимой после учёта физического возбуждения. Но когда физическое возбуждение и ощущение ненормальности проверяли одновременно как два возможных пути влияния, каждый из них отдельно объяснял часть сдвига в сторону ужаса. Чтобы проверить, повторится ли результат на другой группе, Тейлор провела второй эксперимент ещё с 60 взрослыми американцами — носителями английского языка, также набранными через Prolific. Средний возраст составил 42,57 года, диапазон — от 21 до 75 лет. Женщины составляли 70% выборки, мужчины — 30%, 75% участников были белыми. Процедура и шкалы остались прежними, но заголовок о нападении животного заменили на описание нападения одного человека на другого. Так во всех четырёх сообщениях вред причинял человек человеку. Второй эксперимент подтвердил основные результаты. Средняя оценка ненормальности составила 3,42 из Крайний вред повышал её на 0,85 балла, конкретные подробные описания — на 0, Тяжёлый вред увеличивал ужас на 1,01 балла, а страх — на 0,39: эффект для ужаса был более чем в 2,5 раза сильнее. Конкретное описание повышало ужас на 0,62 балла, страх — на 0,14, то есть влияние на ужас было более чем в четыре раза больше. Во второй серии общая оценка телесного вреда была сильнее связана с ужасом, чем со страхом. Но у этой меры была проблема: все заголовки описывали вред, поэтому 12% участников первого эксперимента и 22% второго поставили всем четырём событиям одинаковые оценки вредоносности. Это ограничивает точность такого показателя. Роль физического возбуждения во втором эксперименте тоже оказалась менее устойчивой. Если учитывать его отдельно, оно помогало объяснить переход от страха к ужасу. Но после добавления в модель ощущения ненормальности этот путь переставал быть статистически значимым. Косвенный эффект составлял 0,11 для тяжести вреда и 0,06 для подробности описания. Ощущение ненормальности, напротив, оставалось убедительным объяснением и после учёта телесного возбуждения. Вывод Тейлор таков: страх чаще связан с неопределённостью и ожиданием возможной опасности. Ужас возникает, когда информации о тяжёлом вреде слишком много и она плохо сочетается с представлением человека о безопасном мире. Даже правдивый заголовок меняет впечатление Для читателей новостей важен не только факт, но и то, как именно его описали. По словам Тейлор, конкретные формулировки в заголовках делали одно и то же событие более ненормальным и вызывали рост ужаса, в три-четыре раза превосходивший рост страха. Это не означает, что подробный язык обязательно манипулятивен или что его следует запрещать. Исследование не оценивало уместность конкретных формулировок. Более того, абстрактный язык тоже не нейтрален: он может сделать причинённый вред привычнее и как будто нормальнее. Тейлор обращает внимание на то, что в интернет- и политической риторике ощущение ненормальности часто используют, чтобы привлечь внимание, направить обсуждение и повлиять на трактовку событий. Опасность дезинформации обычно обсуждают через вопрос, правдивы ли сведения. Но даже фактически точное сообщение может иначе восприниматься в зависимости от выбранных слов — и по-разному воздействовать на эмоции. Есть, однако, причины не превращать результаты в универсальный закон журналистики. Подробные заголовки были длиннее абстрактных, потому что сенсорные детали требуют дополнительных слов. Значит, часть эффекта могла быть связана не только с конкретностью, но и с длиной текста. Кроме того, исследовали короткие таблоидные заголовки о вреде, причинённом незнакомцам в обычных условиях. Сценариев без вреда для сравнения не было. Поэтому пока неизвестно, покажется ли тяжёлое происшествие менее ненормальным и вызовет ли меньше ужаса там, где опасность ожидаема, например в зоне боевых действий. Ощущение ненормальности измеряли, но экспериментально не меняли. Анализ того, как оно связывает описание события с ужасом, был поисковым и добавлен после получения основных результатов. Сам показатель ужаса объединял слова «ужаснулся» и «потрясён», хотя потрясение может отчасти означать просто оценку события как необычного. В обоих экспериментах использовали почти одинаковые заголовки и новые двухпунктовые шкалы эмоций, поэтому результаты ещё предстоит проверить на других материалах и измерительных инструментах. Участники оценивали ненормальность, физическое возбуждение и эмоции одновременно после каждого заголовка. Поэтому статистические модели не позволяют установить строгую последовательность: что возникло первым, а что — следом. Телесное возбуждение тоже оценивали только по одной визуальной шкале самоотчёта, а не по биологическим показателям вроде частоты сердечных сокращений или электропроводности кожи. Наконец, обе выборки на 70% состояли из женщин и включали только носителей английского языка из США. В разных языках граница между страхом и ужасом устроена неодинаково: например, в японском для обоих понятий используют слово osore. Поэтому пока открытым остаётся вопрос, существует ли ужас как отдельная эмоция во всех культурах или его выделение зависит от языка. Тейлор планирует изучить, связаны ли переживания ужаса с конспирологическим мышлением. Её интересует, могут ли теории заговора служить способом справиться с беспомощностью перед страшным событием — например, превращать её в гнев, который даёт человеку больше ощущения контроля. Работа Памелы Мари Тейлор называется Gruesome Details: Graphic Descriptions and Extreme Harm Differentially Elicit Horror (vs Fear) via Increased Perceptions of Abnormality — «Жуткие подробности: наглядные описания и крайний вред по-разному вызывают ужас и страх через усиление ощущения ненормальности». Пока же вывод скромный, но полезный: слова не меняют событие, однако меняют то, каким оно кажется. Иногда между страхом и ужасом помещается всего один особенно наглядный заголовок.
Секс из чувства долга: мужчины и женщины делают это одинаково часто — и причины не слишком романтичны
Люди занимаются сексом не только ради удовольствия или продолжения рода. Иногда в дело вступает чувство долга — и, как выяснило новое исследование, мужчины и женщины сообщают о таком опыте примерно одинаково часто. Чаще к нему склонны те, кто боится измены партнёра, считает себя менее привлекательной партией или отличается повышенной эмоциональной неустойчивостью. Романтика, как обычно, оказалась сложнее открытки с сердечками. Исследование опубликовано в журнале Evolutionary Psychology. Его авторы предполагают, что секс из чувства обязанности может быть способом удержать отношения, когда человеку кажется, что они под угрозой. Это объяснение мотивов, а не совет и не одобрение такого поведения. Что исследователи называют сексом из чувства долга Речь идёт о добровольном сексе, на который человек соглашается не из-за собственного желания, а из чувства обязанности перед партнёром. Причины могут быть разными: сохранить отношения, не задеть чувства близкого человека, избежать ссоры или не допустить расставания. Это понятие связано с более широким термином — сексуальным согласием без активного желания. Но секс из чувства долга описывает более узкую ситуацию: человек соглашается именно потому, что считает себя обязанным партнёру. Важно: добровольное согласие не отменяет необходимости учитывать собственные границы, а давление и принуждение — совсем другая история. Такой секс встречается в романтических отношениях, но может иметь эмоциональную цену. Предыдущие исследования связывали его с более низкой сексуальной удовлетворённостью у женщин, а она, в свою очередь, часто связана с удовлетворённостью отношениями и общим благополучием. В одном исследовании 2024 года женщины с опытом сексуальных контактов без согласия на 35% чаще сообщали о регулярном сексе из чувства долга. У них также чаще отмечались боль во время секса и более низкая сексуальная удовлетворённость. Откуда берётся желание удержать партнёра Новую работу провели Ф. Сид Дуган, аспирант по эволюционной психологии из лаборатории Buss Evolutionary Psychology Lab Техасского университета в Остине, а также Кейт Б. Меткалф и Синди М. Местон. Меткалф и Местон ранее изучали эту тему с клинической точки зрения; Дуган предложил рассмотреть её с эволюционной. Исследователя интересовало не только, какие обстоятельства связаны с сексом из чувства долга, но и зачем такое поведение могло возникнуть. Эволюционные психологи предполагают, что потеря партнёра в прошлом могла снижать шансы человека оставить потомство. Поэтому, согласно этой теории, могли закрепляться тактики удержания партнёра — действия, призванные укрепить его привязанность и снизить риск расставания. Такие тактики условно делят на два вида. Одни причиняют партнёру издержки: например, подрывают его самооценку, ограничивают общение с другими или прибегают к агрессии. Другие, наоборот, добавляют отношениям привлекательности — через подарки, ласку и комплименты. Авторы предположили, что секс из чувства долга может относиться ко второй группе: человек старается удовлетворить партнёра, чтобы укрепить связь. Эволюционная гипотеза, разумеется, не превращает ни давление, ни секс без желания в полезную рекомендацию. Исследователи проверили три возможных фактора риска для отношений. Первый — опасения, что партнёр изменит. Второй — разница в так называемой ценности партнёров: субъективной оценке общей привлекательности человека как романтического или сексуального партнёра с учётом внешности, статуса и личных качеств. Если человек считает партнёра более желанным, чем себя, он может бояться, что тот найдёт кого-то «получше». Третий фактор — нейротизм, черта личности, связанная с тревожностью, эмоциональной нестабильностью и склонностью переживать негативные эмоции. Как проводили исследование В исследовании участвовали 252 сексуально активных студента в возрасте от 18 до 24 лет. Средний возраст составлял около 19 лет. Среди участников было 176 женщин и 76 мужчин; все они встречались как минимум с одним человеком и за последние четыре недели занимались вагинальным, анальным или оральным сексом. Примерно три четверти участников состояли в серьёзных отношениях, остальные встречались без чётких обязательств. Средняя продолжительность отношений была чуть меньше 15 месяцев. Участники прошли онлайн-опрос, который занимал около 45 минут. Чтобы оценить секс из чувства долга, исследователи спросили, как часто люди занимались сексом, опасаясь, что партнёр перестанет их любить, разозлится, больше не захочет быть с ними или уйдёт. Ответы складывались в балл от 4 до Минимальные четыре балла означали, что человек почти никогда или никогда не занимался сексом по перечисленным причинам. Опасения измены измеряли иначе: участники оценивали от 0 до 100%, насколько вероятно, что партнёр пойдёт на романтическое свидание с кем-то ещё, поцелуется, заведёт связь на одну ночь, короткий роман или длительные отношения на стороне. Кроме того, участники отдельно оценивали собственную привлекательность как партнёра и привлекательность партнёра по семибалльной шкале. Разница между оценками показывала, насколько человек считает себя менее или более желанным. Нейротизм оценивали с помощью короткого личностного теста. Мужчины и женщины: разница, которой не оказалось В среднем участники редко занимались сексом из чувства долга. Женщины набрали 5,24 балла, мужчины — 4, Статистически значимого различия между ними исследователи не обнаружили. Для Дугана это стало неожиданностью. Он рассуждал так: мужчины в среднем сообщают о более высоком сексуальном влечении, чем женщины, поэтому секс мог бы казаться более действенным способом удержать партнёра для женщин, состоящих в отношениях с мужчинами, чем для мужчин, чьи партнёрши в среднем испытывают меньшее желание. Но данные не подтвердили, что женщины прибегают к этому заметно чаще. А вот три основных предположения исследователей в целом подтвердились. Чем выше участники оценивали вероятность измены партнёра, тем чаще сообщали о сексе из чувства долга. Связь наблюдалась и у женщин, и у мужчин. Женщины в среднем оценивали вероятность измены примерно в 11%, мужчины — чуть ниже 10%; более высокие оценки были связаны с более высокими баллами по шкале секса из чувства долга. Иными словами, мысль «а вдруг он или она уйдёт к кому-то ещё» шла рядом с большей готовностью заниматься сексом не из желания. Это согласуется с другими исследованиями: в одном из них вызванный экспериментально страх измены усиливал ревность и повышал вероятность как заботливого, так и контролирующего поведения ради удержания партнёра. Правда, там изучали отношения в целом, а не секс из чувства долга. Второй связанный фактор — ощущение, что партнёр привлекательнее. В общей выборке люди, считавшие себя менее желанными, чаще сообщали о сексе из чувства долга. При отдельном анализе мужчин и женщин статистически заметная связь обнаружилась у женщин: показатель рос прежде всего у тех, кто считал себя намного менее привлекательным, чем партнёр. У мужчин такой связи отдельно выявить не удалось. Однако прямое сравнение не показало значимого различия между мужчинами и женщинами: данных недостаточно, чтобы утверждать, что этот фактор действует на них по-разному. Похожие закономерности находили и в других работах, посвящённых сексуальному поведению ради удовлетворения партнёра. Некоторые исследования связывали ощущение, что партнёр привлекательнее, с более сильным стремлением доставить ему сексуальное удовольствие — например, чаще проявлять инициативу или заниматься оральным сексом. Это не одно и то же, что секс из чувства долга, но общая мысль похожа: если человек считает, что ему повезло с партнёром больше, чем партнёру с ним, он может стараться удержать отношения через сексуальную заботу. Третий фактор — нейротизм. И мужчины, и женщины с более высокими показателями этой черты чаще сообщали о сексе из чувства долга. Связь сохранялась даже после того, как исследователи учли страх измены и разницу в оценке привлекательности. Но эффект был небольшим: речь не о драматическом скачке, а о скромном повышении показателей. Продолжительность отношений с сексом из чувства долга статистически связана не была. Зато серьёзные отношения, по сравнению со случайными встречами, сопровождались более высокими показателями в общей выборке и среди мужчин. Авторы предполагают, что ставки могут ощущаться выше, если в отношения уже вложено больше времени и сил. Но различие между мужчинами и женщинами оказалось статистически незначимым, а участников, которые встречались без обязательств, было заметно меньше. Поэтому этот результат стоит воспринимать осторожно — статистика тоже иногда просит не делать из неё оракула. В целом статистическая модель объясняла около 29% различий в показателях между участниками. Остальная часть зависит от факторов, которые исследование не охватывало или не смогло измерить. Что эти результаты не доказывают Авторы подчёркивают: объяснить возможную эволюционную функцию поведения — не значит объявить его правильным или полезным. Естественный отбор, если уж говорить его языком, ориентирован на репродуктивный успех, а не на счастье, безопасность или этичность. Исследование не говорит, что человеку без сексуального желания следует заниматься сексом ради сохранения отношений. Есть и ограничения. Во-первых, средние показатели почти не отходили от минимального значения: большинство участников редко занимались сексом из чувства долга. Во-вторых, исследование проводилось однократно. Оно показывает связь между явлениями, но не доказывает причинность. Возможно, страх измены усиливает готовность к такому сексу. Но возможно и обратное объяснение: проблемы в отношениях одновременно вызывают и подозрения, и чувство обязанности. Выборка была молодой и состояла из студентов, чьи отношения в среднем длились чуть больше года. Поэтому результаты нельзя автоматически переносить на людей старшего возраста или супругов, проживших вместе несколько десятилетий. Мужчин в исследовании было лишь 76 — значительно меньше, чем женщин, — поэтому небольшие эффекты у мужчин обнаружить было труднее. Исследователи также не оценивали, сталкивались ли участники с манипуляциями или насилием в отношениях. Это важно: если партнёр намеренно унижает человека и внушает ему, что тот непривлекателен и легко заменим, ощущение разницы в привлекательности может быть не просто личной неуверенностью, а результатом давления. А секс, на который соглашаются из страха перед партнёром, нельзя без оговорок описывать как обычную тактику поддержания отношений. Наконец, некоторые измерения были довольно узкими. Нейротизм оценивали всего двумя вопросами, и надёжность этой оценки была умеренной. А вопросы о сексе из чувства долга касались только страха: что партнёр разозлится, разлюбит или уйдёт. Они не учитывали более спокойное, инициативное желание порадовать партнёра. При этом страх потерять отношения уже встроен в формулировки вопросов — так что связь с опасениями измены могла выглядеть сильнее. В будущем исследователи предлагают изучать пары в течение долгого времени: действительно ли секс из чувства долга помогает предотвратить расставание или со временем снижает удовлетворённость и копит обиду. Ещё один важный шаг — различать пассивный и активный варианты. В первом случае человек соглашается на просьбу партнёра, например чтобы избежать ссоры. Во втором — сам инициирует секс, желая успокоить партнёра или укрепить отношения. Мотивы и последствия у этих ситуаций могут быть совершенно разными. Главный вывод пока скромен: мужчины и женщины сообщают о сексе из чувства долга с сопоставимой частотой, а чаще он встречается у людей, которые тревожатся из-за измены, считают себя менее привлекательными, чем партнёра, или эмоционально нестабильны. Но исследование не отвечает на вопрос, помогает ли такая стратегия сохранить отношения. Иногда люди пытаются удержать близость тем, что сами не очень-то хотят делать. И прежде чем называть это романтической тактикой, стоит спросить, не пора ли вместо очередного компромисса поговорить о желаниях, границах и безопасности.
Алгоритм вас обидел — и вы заплатили, чтобы наказать машину, которой всё равно
Машина не чувствует боли. Но это не помешало людям мстить ей за жадность Если компьютерный алгоритм поступает несправедливо, люди злятся на него почти так же, как на человека. Более того, они готовы пожертвовать собственными деньгами, чтобы наказать машину, которая не способна ни почувствовать боль, ни раскаяться, ни вообще понять, что произошло. Человечество, кажется, наконец нашло достойного противника: бездушную программу, которой можно испортить настроение — в теории. Серия экспериментов, опубликованная в Journal of Experimental Psychology: General, показала неоднозначные результаты. Наказание алгоритма иногда давало людям ощущение восстановленной справедливости, а иногда — нет. Зато реакция самой машины на наказание, например выражение условного расстройства или обещание впредь поступать честнее, заметно усиливала у людей чувство, что правосудие свершилось. Вывод для компаний, которые доверяют искусственному интеллекту всё больше важных решений, довольно неудобный: если алгоритм ошибся, одной технической починки может оказаться недостаточно. Людям нужно понять, что кто-то признал проблему и понёс ответственность. Даже если этот «кто-то» — программа, у которой нет ни совести, ни нервной системы. Почему алгоритму вообще можно предъявить моральные претензии Автоматизированные системы уже участвуют в решениях, способных серьёзно изменить человеческую жизнь. Они помогают отбирать кандидатов на работу, управляют транспортом и распределяют приоритеты в медицинской помощи. Поэтому психологи изучают, как люди воспринимают «разум» машин. В науке это называют восприятием сознания — бытовой оценкой того, обладает ли другой объект внутренней психической жизнью. Обычно люди оценивают сознание по двум независимым параметрам: агентность — способность думать, планировать и намеренно действовать; опыт — способность чувствовать боль, удовольствие, страх и другие эмоции. У человека эти качества обычно идут в комплекте. Взрослый человек способен намеренно причинить вред и ощутить последствия наказания. С искусственным интеллектом всё сложнее: люди нередко считают, что машина может принять решение, причинившее вред, но при этом почти не способна страдать, сожалеть или извлекать моральный урок. Предыдущие исследования показывали, что в некоторых моральных дилеммах люди считали ИИ даже более достойным порицания, чем человека. В других работах участники возлагали на автоматизированного помощника водителя ответственность за последствия на дороге, но одновременно воспринимали его всего лишь как инструмент, а не как полноценного морального субъекта. Получается странная конструкция: виноватить машину можно, а сочувствовать ей — вроде бы не за что. Отсюда возникает главный вопрос: может ли наказание алгоритма дать человеку такое же чувство справедливости, как наказание человека? Психологи выделяют две причины, по которым наказание может приносить удовлетворение. Первая — возмездие: нарушитель должен пострадать за причинённый вред. Вторая — коммуникация: наказание должно показать нарушителю, что он поступил неправильно, и подтолкнуть его к исправлению. Но машина не страдает и не испытывает вины. Поэтому Александр Eng, доцент кафедры организационного поведения Asia School of Business в Куала-Лумпуре, и Kai Chi Yam из National University of Singapore решили проверить, как люди реагируют, когда пытаются привлечь несправедливый алгоритм к ответственности. Как объяснил Eng, традиционные исследования наказания часто исходят из предположения, что тот, кто способен совершить проступок, способен и понести наказание. Маленького ребёнка, например, обычно считают недостаточно взрослым для полноценной моральной ответственности, а значит, и для серьёзного наказания. Машины разрывают эту привычную связь: они могут принять решение, которое причинит человеку вред, но не могут почувствовать боль, сожаление или усвоить моральный урок. Эксперимент первый: жадный алгоритм вызывает человеческую ярость Сначала исследователи провели предварительное исследование с участием 380 англоязычных взрослых из США, которых набрали через онлайн-платформу Prolific. Участники играли в экономическую игру «ультиматум». Правила были простыми. Партнёру выдавали 50 пенсов, после чего он предлагал разделить сумму. Если участник соглашался, каждый забирал свою долю. Если отказывался, никто не получал ничего. Таким образом, отказ становился наказанием, которое стоило денег и самому мстителю. Очень человеческая форма рациональности. Участникам говорили, что партнёром был либо другой человек, либо алгоритм. В честном варианте каждый получал по 25 пенсов. В нечестном партнёр оставлял себе 45 пенсов, а участнику предлагал жалкие 5 пенсов. На самом деле все предложения заранее задавали исследователи. Жадное предложение от алгоритма вызывало у участников среднюю злость 3,12 балла из 5, тогда как честное — всего 1,31 балла. Если предложение было несправедливым, участники злились на алгоритм почти так же, как на человека: 3,12 против 2,91 балла. Наказание тоже оказалось сопоставимым. Несправедливое предложение алгоритма отвергли 57,8% участников, а предложение человека — 62,2%. Статистически значимой разницы между показателями не было. Иными словами, алгоритм, который оставляет себе 45 пенсов, вызывает примерно ту же реакцию, что и человек, который делает то же самое. Машине нельзя объяснить, что она поступила некрасиво, но это не мешает людям продемонстрировать ей своё крайне содержательное «нет». Эксперимент второй: наказание действительно иногда приносит облегчение В первом основном эксперименте участвовали 123 человека. Каждый получил несправедливое предложение в 5 пенсов от человека или алгоритма, а затем решил — принять его или отвергнуть. После этого участники отвечали на пять вопросов о чувстве справедливости: например, считали ли они, что каждый получил то, что заслужил. Затем им дали 50 пенсов для другой игры — «диктатора». В ней можно было самостоятельно решить, сколько денег отдать партнёру с шагом в 5 пенсов. Перед этим участник также мог заменить партнёра-человека на другого. Несправедливые предложения отвергали примерно одинаково часто: предложение алгоритма — 38 из 62 участников; предложение человека — 40 из 61 участника. В целом те, кто наказал партнёра отказом, оценили своё чувство восстановленной справедливости в среднем на 3,57 балла из Те, кто согласился на несправедливое разделение, дали лишь 2,63 балла. После учёта того, меняли ли участники партнёра, разрыв оказался сильнее в случае человека, чем в случае алгоритма. Более высокое чувство справедливости также было связано с большей щедростью во второй игре. Однако здесь был возможный подвох. Участники могли менять партнёров, а компьютеру, по их мнению, деньги могли быть просто не нужны. Поэтому исследователи провели более строгий эксперимент. Эксперимент третий: машине мстят так же, как человеку В этом исследовании участвовали 739 человек. Эксперимент заранее зарегистрировали вместе с двумя последующими исследованиями по процедуре registered report — это формат, при котором план исследования оценивают до получения результатов. Такой подход снижает соблазн подгонять выводы под уже найденные данные. Участникам сообщили, что в серии переговоров соревнуются пять алгоритмов и пять людей — исследовательских ассистентов. Никто из них не забирал деньги себе, но алгоритм и человек с наименьшим заработком должны были выбыть из соревнования. На этот раз сменить партнёра между играми было нельзя. Кроме того, участники оценивали: насколько партнёр способен самостоятельно думать и действовать; насколько он способен испытывать эмоции; насколько сам участник склонен приписывать технологиям человеческие качества. Последнее называется антропоморфизмом. Людей оценили выше алгоритмов по агентности: 3,30 против 2,79 балла из Разрыв по эмоциональному опыту был ещё заметнее: 3,20 против 1,86 балла. Но когда дело дошло до наказания, различия почти исчезли. Несправедливое предложение отвергли: от алгоритма — 71% участников, или 262 из 369; от человека — 65,4%, или 242 из Те, кто наказал партнёра, снова почувствовали больше справедливости: 3,53 балла против 2,71 у тех, кто принял нечестное предложение. После учёта исходной склонности участников очеловечивать технологии связь между наказанием, чувством справедливости и последующей щедростью оказалась одинаковой для алгоритмов и людей. По словам Eng, участники одинаково злились на машину и человека, делавших низкое предложение, и одинаково были готовы отказаться от собственных денег, чтобы наказать обидчика. А вот вопрос о том, одинаково ли приятно их наказывать, дал менее стабильный ответ. Эксперимент четвёртый: доверие разбилось, а наказание не помогло Третье исследование перенесли в другую ситуацию — «игру доверия». В ней участвовали 735 человек. Участник вкладывал 20 пенсов в партнёра-человека или алгоритм. Сумма утраивалась до 60 пенсов, после чего партнёр должен был вернуть честную половину — 30 пенсов. Вместо этого он возвращал лишь Участники могли наказать партнёра, оценив по шкале от 1 до 5, насколько его следует удалить из пула игроков. Затем они оценивали чувство справедливости и переходили ко второму раунду, где роли менялись. Оценки наказания были почти одинаковыми: несправедливому алгоритму — 3,37 балла из 5; несправедливому человеку — 3,26 балла. Но тут исследование преподнесло неприятный сюрприз. Более суровое наказание было связано не с большим чувством справедливости, а, наоборот, с меньшим. Возможно, причина в том, что участники лишь рекомендовали удалить партнёра и не видели, что наказание действительно вступило в силу. Их оценки могли отражать злость, а не ощущение свершившегося возмездия. Дополнительный анализ это подтвердил: чем сильнее участники злились, тем ниже были их чувство справедливости и щедрость к партнёру. Для человеческого партнёра злость немного сильнее снижала ощущение справедливости, чем для алгоритма. Получается, одного желания наказать мало. Чтобы стало легче, человек должен хотя бы увидеть, что наказание реально произошло. Иначе это просто заполненная анкета — бюрократия вместо мести. Эксперимент пятый: алгоритм извинился — и людям стало легче Самое масштабное исследование включало 3684 участника, которые отвергли несправедливое предложение в 5 пенсов. Сразу после отказа они получили от партнёра-человека или алгоритма одно из сообщений: сообщение не приходило вовсе; партнёр выражал эмоциональное расстройство из-за неоднократных отказов; партнёр признавал, что предложение было слишком низким, и обещал впредь поступать честнее; партнёр одновременно выражал расстройство и сообщал, что усвоил моральный урок. Отдельная предварительная проверка с участием 305 человек подтвердила, что эти сообщения действительно воспринимались как выражение страдания и морального обучения, а не как случайный набор вежливых слов. В среднем участники, игравшие с алгоритмом, оценили чувство справедливости немного ниже, чем участники, игравшие с человеком: 3,56 против 3,66 балла из Разница была небольшой и объясняла около половины процента общей вариативности результатов. Но для алгоритма сообщения имели значение. После сообщения о страдании чувство справедливости составляло 3,57 балла, после обещания стать честнее — 3,62, а при полном отсутствии ответа — 3, Для людей разница между отсутствием сообщения (3,57) и сообщением о страдании (3,66) или моральном уроке (3,69) статистически значимой не была после поправки на множественные сравнения. При этом сообщения не оказались статистически сильнее для алгоритмов, чем для людей, а объединение двух типов сообщений не дало дополнительного эффекта по сравнению с каждым из них по отдельности. И всё же результат выглядит почти комично: люди знают, что алгоритм не способен чувствовать, но его условное «мне жаль» всё равно помогает восстановить ощущение справедливости. Как объяснил Eng, исследователи ожидали, что извинение или раскаяние машины окажутся почти бесполезными. Однако такие сообщения повысили чувство справедливости по отношению к алгоритмам как минимум не слабее, чем аналогичные сообщения от людей. Особенно показательно другое: участники были готовы платить, чтобы наказать алгоритм, который не мог ни сохранить деньги, ни почувствовать их потерю. Рациональность снова покинула чат, зато человеческая психология осталась на месте. Наказали виновника — и стали добрее к невиновному В дополнительном эксперименте с участием 1093 человек исследователи проверили, приводит ли несправедливость к агрессии против случайного постороннего. Такое поведение называют смещённой агрессией: человек злится на одного, а достаётся другому, который вообще ни при чём. Участники сначала получали несправедливое предложение в 5 пенсов от человека или алгоритма, а затем решали, наказать ли обидчика отказом. После этого они играли в игру «диктатора» с новым исследовательским ассистентом-человеком, который не имел никакого отношения к первой игре. После учёта исходной склонности к очеловечиванию технологий те, кто наказал первоначального обидчика, отдавали невиновному партнёру немного больше денег. Показатель агрессии составил 6,75 против 7,07 балла по 11-балльной шкале, где более высокий результат означал, что участник делился меньшей суммой. Это происходило независимо от того, был первоначальный обидчик человеком или машиной. Иными словами, наказание могло слегка снизить желание отыгрываться на первом попавшемся. Возможно, выпустить пар на виновнике всё-таки лучше, чем превращать в виновника следующего человека. Что действительно доказали исследования Всего в экспериментах, посвящённых злости и наказанию, участвовало более 6000 человек. Участники стабильно реагировали на несправедливые алгоритмы примерно так же, как на несправедливых людей: злились, отвергали плохие предложения и были готовы жертвовать собственными деньгами ради наказания. А вот с чувством справедливости всё оказалось сложнее. Разница между человеком и машиной проявлялась не во всех исследованиях. В крупнейшем эксперименте примерно с 3700 участниками тип партнёра объяснял лишь около половины процента различий в результатах. Это скромный эффект, который требует дальнейшей проверки, а не повод объявлять окончательную победу машин или людей. Кроме того, в первом основном исследовании наказание сильнее повышало чувство справедливости после конфликта с человеком, чем с алгоритмом. Во втором, более крупном и заранее зарегистрированном исследовании, такого различия не обнаружили. Третий эксперимент измерял наказание неудачно, поскольку участники лишь рекомендовали санкцию и не видели её последствий. Поэтому уверенно заявлять, что наказание машины всегда удовлетворяет меньше, чем наказание человека, нельзя. Есть и другие ограничения. Все эксперименты проходили онлайн и использовали короткие экономические игры, где вред заключался в несправедливом разделе 50 пенсов с анонимным партнёром, общавшимся только текстом. Реакция на несколько отнятых пенсов может сильно отличаться от реакции на настоящий ущерб: ошибочный отказ в ипотеке, незаконное увольнение, неверное медицинское решение или аварию из-за автоматизированной системы — это уже не игра с мелочью. Кроме того, участники сами выбирали, наказывать ли партнёра. Поэтому различия между наказавшими и не наказавшими могли частично объясняться личными особенностями тех, кто предпочёл наказание, а не самим эффектом наказания. Наконец, опросник из пяти пунктов, которым измеряли чувство справедливости, показал довольно низкую внутреннюю согласованность в четвёртом исследовании. Это означает, что психологам ещё предстоит разработать более точный способ измерять ощущение завершённости и восстановления справедливости после технологических ошибок. Алгоритмам придётся научиться отвечать за свои ошибки Исследователи планируют изучать другие виды проступков и наказаний, не ограничиваясь экономическими играми. Также они хотят создать более надёжную шкалу для оценки чувства справедливости. Для разработчиков и законодателей вывод уже сейчас довольно практичен. Если искусственный интеллект принимает важные решения, система должна не только исправлять ошибку, но и объяснять её, признавать ущерб и показывать, какие меры приняты. В некоторых случаях ответственным придётся делать не машину, а людей и организации, которые её создали и внедрили. Машина не испытывает боли, но человек рядом с ней испытывает чувство унижения, злость и тревогу вполне по-настоящему. Поэтому фраза «алгоритм ничего не чувствует» не закрывает вопрос ответственности. Скорее, она делает его ещё острее: если страдать может только человек, то кто именно обязан ответить за решение, принятое машиной? В связанном проекте Eng также изучает так называемый «штраф за раскрытие ИИ»: люди начинают ниже оценивать контент, когда узнают, что его создала искусственная система. Похоже, человечество готово не только мстить алгоритмам за несправедливость, но и снижать им рейтинг за сам факт существования. Технологии обещали убрать эмоции из принятия решений. Пока же эмоций стало больше — просто теперь они направлены на код.
Когда научные журналы идут в политику, наука теряет доверие
Наука обычно старается выглядеть человеком в белом халате: говорит о фактах, не вступает в партийные склоки и делает вид, что политические лозунги существуют где-то в параллельной вселенной. Но в последние годы некоторые известные научные журналы решили нарушить этот благородный обет молчания. И, судя по новому исследованию, публикация политических рекомендаций может дорого обойтись всей научной системе. Исследование опубликовано в журнале Group Processes & Intergroup Relations. Его авторы — Stylianos Syropoulos, Kyle Fiore Law, Crystal Li, Bernhard Leidner и Kevin L. Young — выясняли, как американцы воспринимают научные организации после того, как те публично поддерживают кандидатов в президенты или резко критикуют их соперников. Результат оказался неудобным: политические заявления научных журналов снижают общее доверие к науке, особенно среди умеренных и консервативных американцев. Люди начинают сильнее сомневаться в беспристрастности научных институтов и в том, что они действуют исключительно в интересах общества. При этом есть важная оговорка. Такие заявления почти не меняют готовность людей следовать практическим научным рекомендациям — например, соблюдать санитарные меры. Иными словами, человек может решить, что наука стала слишком политизированной, но всё равно продолжить мыть руки и прислушиваться к советам врачей. Человечество, как выясняется, способно одновременно подозревать учёных в предвзятости и пользоваться их рекомендациями. Почему политика так быстро портит репутацию науки Доверие к научным учреждениям особенно важно во время пандемий, климатических кризисов и других ситуаций, где обществу приходится принимать решения на основе экспертных данных. Исторически научные организации старались сохранять аполитичный образ — прежде всего чтобы выглядеть независимыми арбитрами фактов. Однако в последние годы несколько влиятельных журналов отошли от этой традиции. Редакторы публиковали материалы в поддержку демократов на президентских выборах или выступали с жёсткой критикой республиканцев. Авторы таких публикаций объясняли свою позицию необходимостью защищать научную добросовестность. Исследователи решили проверить, не работает ли здесь хорошо знакомый психологический механизм — мотивированное мышление. Это склонность воспринимать информацию так, чтобы она подтверждала уже существующие убеждения и политическую идентичность. Если источник говорит что-то неприятное для человека, тот начинает внимательнее искать в его словах подвох, а иногда просто отправляет весь источник в мысленную мусорную корзину. Учёные предположили, что политические рекомендации от научных журналов могут запускать именно такую реакцию. Умеренные и консервативные читатели, столкнувшись с поддержкой кандидата, который им не нравится, могли решить, что сама наука больше не является объективной. Чтобы измерить доверие точнее, исследователи разделили его на несколько компонентов: Компетентность — считают ли люди, что учёные способны предоставлять точную информацию. Добросовестность — воспринимают ли науку как беспристрастную и объективную. Благонамеренность — верят ли люди, что научные учреждения работают на общественное благо и не преследуют скрытых целей. Поведенческое доверие — готовы ли люди следовать научным рекомендациям в повседневной жизни. Эксперимент перед выборами 2020 года Первый эксперимент провели незадолго до президентских выборов 2020 года. В нём участвовал 3081 человек, набранный через интернет. Участникам случайным образом показывали один из двух вариантов текста о таких научных изданиях, как Science, The Lancet и Scientific American. Первая группа читала нейтральную справку об истории и задачах журнала — почти такую же невозмутимую, как короткая заметка информационного агентства. Вторая группа получала тот же текст, но с фрагментом настоящей редакционной статьи. В ней журнал поддерживал Joe Biden или критиковал Donald Trump. После чтения участники отвечали на вопросы о доверии к науке и готовности соблюдать рекомендации в сфере общественного здравоохранения. Выяснилось, что политические заявления действительно снижали общее доверие к научным учреждениям. Люди чаще считали, что наука не вполне беспристрастна, то есть оценка её добросовестности ухудшалась. Сильнее всего эффект проявился среди умеренных и консервативных участников. У консерваторов также выросла вера в теории заговора, связанные с наукой и происхождением коронавируса. Это указывало на падение доверия к благонамеренности научных институтов: часть людей начинала подозревать, что за научными заявлениями стоят скрытые мотивы. Но готовность соблюдать практические рекомендации при этом статистически значимо не изменилась. Политический текст испортил репутацию науки, но не заставил участников массово отказаться от конкретных советов по охране здоровья. Вторая проверка: тот же неприятный результат За несколько дней до ноябрьских выборов 2020 года исследователи провели второй эксперимент. В нём участвовали 1056 человек, подобранных в соответствии с общенациональными демографическими квотами по возрасту, полу и этнической принадлежности. Схема повторяла первый эксперимент: одним участникам показывали нейтральную справку, другим — редакционный текст с политической позицией научного журнала. Результат вновь оказался похожим. Политические материалы снижали общее доверие к науке и усиливали ощущение, что она предвзята. И снова основной вклад в этот эффект вносили умеренные и консервативные респонденты. На этот раз участники из экспериментальной группы также реже заявляли, что будут использовать научные источники для получения информации о коронавирусе. Это может указывать на снижение доверия к компетентности науки. При этом готовность соблюдать практические меры безопасности опять не изменилась статистически значимо. Вера в теории заговора среди участников этого эксперимента также не показала заметного роста. Видимо, даже политизированная наука не способна одинаково раздражать всех и сразу — у людей остаются разные пределы подозрительности. Что показал эксперимент 2024 года Третий эксперимент провели через четыре года, во время президентской кампании 2024 года. В нём участвовали 2144 человека. Они читали материалы о Scientific American, Nature или The Economist. Последний журнал включили потому, что он широко освещает науку и технологии и обращается не только к узким специалистам. Как и прежде, одной части участников показывали нейтральные описания изданий, а другой — настоящие редакционные статьи с поддержкой Kamala Harris или критикой Donald Trump. Поскольку пандемия уже не была центральной темой, вопросы о коронавирусе из исследования убрали. Вместо них добавили оценки общего восприятия научной объективности и пользы науки для общества. Картина практически повторила данные 2020 года. После чтения политических рекомендаций участники меньше доверяли науке в целом и чаще считали, что научные исследования зависят от личных и политических ценностей учёных. У них также снижалась уверенность в том, что наука объективна и приносит пользу обществу. Наиболее заметным это снижение вновь было среди умеренных и консервативных респондентов. Наука, которая решила зайти на политическую арену, обнаружила там простое правило: зрители редко запоминают сложную аргументацию, зато прекрасно запоминают, за кого вы болели. Можно ли учёным просто молчать? У исследования есть существенное ограничение. Все использованные редакционные материалы поддерживали кандидатов-демократов или критиковали кандидатов-республиканцев. Авторы сознательно брали реальные публикации, чтобы эксперимент как можно точнее отражал происходящее в жизни. Поэтому неизвестно, как либеральные американцы отреагировали бы на научный журнал, поддержавший консервативного кандидата. Иными словами, работа показывает реакцию на конкретный политический перекос, но не доказывает, что точно такой же эффект возник бы при любом направлении политического заявления. Кроме того, полное молчание научного сообщества тоже может обернуться репутационными потерями. Если политики атакуют научное финансирование или распространяют заведомо ложную информацию, отказ от ответа способен выглядеть не как нейтралитет, а как капитуляция. В таком случае научные организации рискуют показаться неспособными защищать собственную сферу. Главная задача, по мнению исследователей, — найти баланс: опровергать ложные утверждения и выступать за решения, основанные на доказательствах, но при этом не превращаться в очередной партийный штаб в лабораторных халатах. Будущие исследования должны показать, как научным организациям защищать факты и общественные интересы так, чтобы не потерять доверие людей по разные стороны политического спектра. Пока же вывод выглядит довольно прозаично: политическая активность научных журналов может укреплять позиции среди единомышленников, но одновременно отталкивать тех, кто видит в науке прежде всего независимый источник знаний.
После расставания меняется не только адрес: исследование связало бытовой хаос с сомнениями в сексуальной идентичности
Расставание с постоянным партнёром иногда заставляет человека заново собирать собственную личность — примерно как мебель после переезда, только инструкции нет, а лишние детали почему-то остаются. Новое исследование показывает: серьёзные материальные последствия разрыва могут быть связаны с большей неопределённостью в вопросах сексуальной идентичности. Работа опубликована в The Journal of Sex Research. Её авторы — Grace A. O’Toole, Peyton Woods, Kristin M. Anders, Jared Durtschi и Anthony J. Ferraro из Kansas State University. Учёные изучали, связаны ли окончания длительных романтических отношений с периодами, когда человек воспринимает свою сексуальную ориентацию как меняющуюся или не вполне понятную. Личность не выдаётся пожизненным абонементом Согласно теории жизненного пути, развитие человека продолжается всю жизнь. На него влияют не только ожидаемые этапы — взросление, создание семьи, выход на работу, — но и неожиданные события. Крупные перемены могут стать поворотными моментами, после которых меняются планы, самоощущение и представление о будущем. Теория процессов идентичности дополняет эту картину: люди постоянно сверяют своё представление о себе с окружающей средой. Если социальные обстоятельства резко меняются, начинается период переоценки. Человек может принять новые черты собственной идентичности или отказаться от прежних представлений, пытаясь сохранить ощущение внутренней цельности. Расставание с постоянным партнёром как раз относится к событиям, после которых привычная конструкция жизни начинает подозрительно шататься. Нужно отделить собственную идентичность от идентичности пары, пересмотреть планы и понять, кто ты теперь — без общего быта, привычек и статуса «мы». Это может затронуть и сексуальность. Сексуальная ориентация включает несколько компонентов: влечение, поведение и внутреннее определение собственной идентичности. Они не всегда полностью совпадают. Неопределённость сексуальной ориентации — это состояние, при котором человеку кажется, что его сексуальная идентичность меняется, непредсказуема, противоречива или находится в процессе формирования. Подобные изменения возможны не только в подростковом возрасте. Взрослые тоже могут переосмысливать свою сексуальную ориентацию на любом этапе жизни — потому что взрослая жизнь, к сожалению, не выдаёт вместе с паспортом готовые ответы на все вопросы. Что именно изучали учёные В исследовании участвовали 493 жителя США в возрасте от 18 до 76 лет. Все они за последние два года пережили окончание постоянных романтических отношений. Данные собрали с помощью онлайн-опроса. Участников попросили оценить последствия расставания по двум направлениям: Психологические последствия — изменения в мыслях, эмоциях и отношении к себе или ситуации. Материальные последствия — конкретные изменения образа жизни: переезд, потеря общего круга друзей, изменение финансового положения и другие бытовые последствия разрыва. Кроме того, участники отвечали на вопросы о сексуальной идентичности. Одна группа вопросов измеряла ощущение того, что сексуальная ориентация быстро меняется. Другая — общий уровень сомнений в собственной сексуальной идентичности. Исследователи также учитывали пол, расу, сексуальную ориентацию и серьёзность прежних отношений, чтобы не свалить все жизненные сложности в одну статистическую кастрюлю. Главный результат оказался не там, где его ждали Чем сильнее расставание меняло материальную сторону жизни человека, тем выше был заявленный уровень неопределённости сексуальной ориентации. Те, кому пришлось переезжать, перестраивать финансовую жизнь или терять общий круг общения, чаще ощущали, что их сексуальная идентичность находится в состоянии перемен. А вот психологические последствия не показали такой же связи. Изменения в эмоциональном и психическом состоянии после разрыва не оказались статистически значимыми предикторами неопределённости сексуальной ориентации. Иными словами, сама душевная боль в этой модели не объясняла результат так явно, как конкретный бытовой обвал. Иногда человека выбивает из равновесия не только разбитое сердце, но и необходимость за один месяц найти новую квартиру, пересчитать бюджет и выяснить, кому теперь достанется общий кот. Различия между группами Участники, идентифицировавшие себя как бисексуальные, сообщали о более высоком уровне неопределённости сексуальной ориентации по сравнению с гетеросексуальными участниками. Авторы связывают это с выводами предыдущих исследований: бисексуальные люди нередко сталкиваются с социальными представлениями, ставящими под сомнение «легитимность» их ориентации. Такое давление может усиливать ощущение несоответствия и внутренней неопределённости. Участники, идентифицировавшие себя как genderqueer — люди, чья гендерная идентичность не укладывается полностью в традиционное деление на мужчин и женщин, — сообщали о большей неопределённости, чем цисгендерные мужчины. Цисгендерными называют людей, чей гендер совпадает с полом, указанным при рождении. Была обнаружена и связь с расовой идентичностью: темнокожие участники сообщали о более высоком уровне неопределённости сексуальной ориентации, чем белые участники. Важным оказался и формат прежних отношений. Те, кто жил вместе с бывшим партнёром, сообщали о меньшей неопределённости сексуальной ориентации, чем люди, которые состояли в серьёзных отношениях, но не вели общий быт. Почему выводы нельзя превращать в универсальный закон Исследование было перекрёстным: все данные собрали в один момент времени. Поэтому оно показывает связь, но не доказывает причинно-следственный механизм. Возможно, материальные последствия расставания действительно заставляют человека переосмысливать сексуальную ориентацию. Но возможен и обратный вариант: уже существующая неопределённость могла повлиять на отношения и привести к их завершению. Статистика здесь не назначает виновного — она лишь фиксирует, что два явления оказались связаны. Кроме того, большинство участников были гетеросексуальными, цисгендерными и белыми. Поэтому результаты нельзя автоматически распространять на все группы населения. Люди с другими сексуальными и гендерными идентичностями могут переживать последствия расставаний иначе. Есть ограничения и у самих опросников. Ранее их в основном проверяли на молодых взрослых. Использование этих инструментов для участников от 18 до 76 лет стало полезным первым шагом, однако необходимы дополнительные исследования, чтобы убедиться: анкеты действительно точно отражают опыт людей старшего возраста. Что изучать дальше В будущем исследователи планируют наблюдать за людьми в течение нескольких лет. Такой подход поможет понять, что происходит раньше: материальные последствия расставания усиливают переоценку сексуальной ориентации или уже существующая неопределённость влияет на распад отношений. Более разнообразная выборка также позволила бы выяснить, как культура, социальная среда и жизненный опыт влияют на развитие идентичности после крупных перемен. Авторы считают, что обществу нужна более широкая и точная просветительская работа о сексуальном развитии. Сексуальность может меняться на протяжении всей жизни, и признание этого факта способно помочь людям спокойнее переживать периоды сомнений. Психотерапевтам и консультантам, в свою очередь, стоит учитывать, что переезд, потеря денег или разрушение привычного круга общения могут влиять не только на настроение, но и на восприятие собственной идентичности. Исследование называется Understanding Sexual Orientation Ambiguity: Perceptions of Transitional Impacts in the Context of a Relationship Dissolution — «Понимание неопределённости сексуальной ориентации: восприятие переходных последствий в контексте распада отношений». Его авторами являются Grace A. O’Toole, Peyton Woods, Kristin M. Anders, Jared Durtschi и Anthony J. Ferraro.
Папу выбрали — и американские католики внезапно нашли больше смысла в жизни
Новый папа, старый экзистенциальный кризис После избрания Pope Leo XIV в мае 2025 года американские практикующие католики стали немного сильнее ощущать, что их жизнь имеет смысл. Одновременно они стали реже искать этот самый смысл — видимо, хотя бы на несколько дней решили не рыться в душевном шкафу в поисках потерянного предназначения. К такому выводу пришли авторы исследования, опубликованного в The Journal of Positive Psychology. В течение десяти дней после выборов участники чаще соглашались с тем, что их жизнь осмысленна. При этом стремление найти смысл постепенно снижалось. Результат сохранился даже после того, как исследователи учли религиозность участников и их отношение к тому, что новый папа оказался гражданином США. Что психологи называют смыслом жизни В психологии смысл жизни — это субъективное ощущение, что существование человека имеет ценность, подчиняется определённой логике и связано с более масштабной целью. Обычно в нём выделяют три составляющие: наличие цели или мотивации; ощущение связности и понятности собственной жизни; убеждённость в том, что жизнь человека важна. Исследователи различают наличие смысла и поиск смысла. Это не одно и то же: человек может уже чувствовать, что его жизнь наполнена целью, или, напротив, активно искать то, что сделает её значимой. Исследование 2006 года показало, что эти состояния действительно различаются, хотя в повседневной речи их часто сваливают в одну психологическую кастрюлю. Религия для многих людей становится важным источником цели и направления. Исследование 2005 года показало, что религиозные люди в среднем сообщают о более высоком уровне благополучия — во многом потому, что ощущают осмысленность своей жизни. Работа, о которой сообщалось в 2022 году, также указывала: верующие чаще чувствуют собственную значимость в масштабах чего-то большего — вплоть до космического уровня. Масштаб, надо признать, впечатляющий для обычного вторника. Папский конклав как психологическое событие Большинство исследований религии и смысла жизни посвящено устойчивым убеждениям, а не конкретным религиозным событиям. Поэтому исследователи решили проверить, может ли такая масштабная перемена, как избрание нового папы, изменить повседневное ощущение смысла у верующих. Одним из главных ритуалов Римско-католической церкви является папский конклав — закрытая встреча кардиналов в Сикстинской капелле, на которой выбирают нового понтифика. Решение сопровождается хорошо известными символами: чёрный дым означает отсутствие результата, белый — избрание папы, а затем звучит латинское объявление Habemus Papam — «У нас есть папа». Церковь представляет конклав как момент, в котором проявляется божественное руководство. Психологи решили выяснить, что происходит с человеческим смыслом жизни, когда это руководство наконец перестаёт дымить чёрным. Исследование возглавил Stefan Stieger из Karl Landsteiner University of Health Sciences в Австрии. Авторы опирались на три психологические концепции. Первая — модель формирования смысла. Смерть папы может временно нарушить привычную картину мира верующих и создать духовный вакуум. Избрание преемника, в свою очередь, способно вернуть ощущение порядка и связности. Вторая — теория социальной идентичности. Люди получают чувство собственной ценности благодаря принадлежности к группам. Потеря лидера может пошатнуть общую идентичность, а появление нового руководителя — снова объединить сообщество. Третья — эмоциональное заражение, то есть быстрое распространение чувств среди людей — лично или через глобальные СМИ. Полевое исследование индуистского публичного ритуала в 2024 году показало, что участники, стоявшие рядом друг с другом, испытывали синхронное эмоциональное возбуждение. Коллективная религиозная практика, как выяснилось, умеет выравнивать эмоции не хуже хорошо поставленного строевого смотра. Как проходило исследование Чтобы отслеживать изменения в реальном времени, учёные использовали метод выборки переживаний. Участники не пытались через несколько недель восстановить в памяти свои чувства — память вообще любит переписывать прошлое под текущие обстоятельства. Вместо этого они отвечали на короткие опросы в смартфоне в ходе обычной жизни. Исследование началось 3 мая 2025 года — за четыре полных дня до начала конклава — и продолжалось 14 дней. В этот период вошли дни до конклава, сам конклав и десять дней после избрания нового папы. Исследователи набрали англоязычных граждан США через онлайн-платформу Prolific. Все участники называли себя практикующими римскими католиками. После исключения 17 человек — тех, кто не оказался католиком, рано выбыл из исследования или предоставил противоречивые демографические данные, — в выборке осталось 117 человек. Возраст участников составлял от 19 до 76 лет, средний возраст — около 45 лет. Мужчины составили 52,1% группы, женщины — 47,9%. В начале исследования участники установили приложение с открытым исходным кодом ESMira и заполнили базовую анкету. Средний уровень религиозности они оценили в 72,7 балла по шкале от 1 до Теологические взгляды в среднем оказались почти ровно посередине между консервативными и прогрессивными — 46,1 балла, политические — 47, Кроме того, участники заполнили десятибалльный? Нет, десятипунктовый опросник, измерявший личную религиозную преданность и участие в жизни церковной общины. Каждый вечер в 20:00 по местному времени приложение предлагало оценить текущее ощущение смысла жизни. По семибалльной шкале — от 1 «совершенно неверно» до 7 «совершенно верно» — участники оценивали пять утверждений о наличии смысла, например: «В данный момент я понимаю смысл своей жизни». Ещё пять утверждений касались поиска смысла: «В данный момент я ищу то, что сделает мою жизнь значимой». За две недели 117 участников заполнили 1470 ежедневных анкет. Человечество, возможно, ещё не научилось отвечать на письма вовремя, но в этом эксперименте дисциплина была почти образцовой. Что изменилось после избрания Pope Leo XIV После избрания выяснился важный фактор: новый глава Католической церкви оказался американцем. Чтобы понять, не перепутали ли участники религиозный подъём с национальной гордостью, исследователи добавили в финальную анкету вопрос об отношении к американскому происхождению папы. Оценка проводилась по шкале от −4 — «гораздо более негативно» — до +4 — «гораздо более позитивно». Для анализа период разделили на три части: четыре дня до конклава — исходный уровень; период от первого сигнала чёрного дыма до дня перед избранием; десять дней после объявления нового папы. С помощью многоуровневых статистических моделей учёные отслеживали ежедневные изменения у каждого участника, учитывая возраст, пол, личную и общественную религиозную вовлечённость, а также отношение к американскому происхождению папы. В течение четырёх исходных дней средняя оценка наличия смысла составляла 5,16 из 7, а поиска смысла — 4,34 из Во время конклава и в первый день после объявления Pope Leo XIV заметного сдвига не произошло. Возможно, часть участников ещё не услышала новость к моменту вечернего опроса — скорость распространения информации всё-таки не всегда совпадает с расписанием исследовательского приложения. Заметные изменения начались на следующий день после избрания. Ощущение наличия смысла выросло по сравнению с исходным уровнем и оставалось повышенным до конца наблюдений. С 2-го по 10-й день после выборов, за исключением 8-го дня, ежедневные оценки наличия смысла были выше исходных на 0,14–0,20 пункта. На 8-й день рост составил 0,09 пункта, но статистически значимым его не признали. Стандартизированные размеры эффекта находились в диапазоне от 0,09 до 0,14 — авторы отнесли их к небольшим или средним. В практическом выражении рост составил примерно 3–4% от исходного показателя. Параллельно снижался поиск смысла. Статистически значимое падение зафиксировали на 2-й, 7-й, 9-й и 10-й дни. По сравнению с исходным показателем 4,34 оценка упала на 0,23 пункта на 7-й день, на 0,34 пункта на 9-й и на 0,30 пункта на 10-й. Размер эффекта достиг −0,19 на 9-й день и −0,17 на 10-й. Иными словами, участники стали более уверенными в собственном предназначении и менее склонными искать недостающий смысл. Не просветление века, конечно, но хотя бы временное прекращение внутреннего аудита. Религия или патриотизм Результаты сохранились после учёта возраста, пола, религиозной вовлечённости и отношения к американскому происхождению папы. В среднем участники относились к этому обстоятельству положительно: средняя оценка составила 2,03 по шкале от −4 до + Люди, активнее участвовавшие в жизни церковных общин, относились к американскому происхождению Pope Leo XIV теплее. Однако исследование лишь учитывало эти факторы статистически, а не проверяло, был ли эффект сильнее у разных групп. Поэтому по нему нельзя сказать, испытали ли такой же подъём менее религиозные католики или люди, которым идея американского папы пришлась не по душе. Авторы считают, что результаты согласуются со всеми тремя рассмотренными психологическими объяснениями. Массовое освещение в СМИ могло вызвать эмоциональное заражение. Но медиаволнение обычно быстро ослабевает, тогда как эффект сохранялся, а снижение поиска смысла оказалось особенно заметным на 9-й и 10-й дни. Это может указывать на более глубокие процессы, связанные с социальной идентичностью и восстановлением чувства порядка. При этом исследователи признают: эмоциональное заражение тоже способно длиться несколько дней. Чёткой границы между объяснениями здесь нет — психика, к счастью или к сожалению, не обязана укладываться в аккуратные таблицы. Почему к результатам стоит относиться осторожно У исследования есть несколько ограничений. Во-первых, оно, судя по всему, не было заранее зарегистрировано. Во-вторых, наблюдение началось уже через некоторое время после смерти Pope Francis — всего за четыре дня до конклава. Поэтому неизвестно, каким было ощущение смысла жизни участников до возникновения папской вакансии. Повышение после избрания могло быть настоящим ростом по сравнению с обычным уровнем, а могло оказаться возвращением к норме после временного снижения, вызванного смертью предыдущего папы. Во-вторых, наблюдение завершилось через десять дней после выборов. Неясно, как долго сохранялось усиленное чувство цели и когда оно вернулось к привычным значениям. В-третьих, в исследовании участвовали только римские католики из США. Контрольной группы, которую наблюдали бы в те же дни, не было. Поэтому нельзя исключить, что показатели менялись по другим причинам — например, участники постепенно привыкали каждый вечер отвечать на одни и те же вопросы. Наконец, американское происхождение нового папы стало известно одновременно с его избранием. Из-за этого исследование не может полностью отделить религиозную реакцию от патриотической. В будущем учёным стоило бы включить людей других религий, которые видели те же новости. Это помогло бы различить эмоциональное воздействие медиаповестки и духовную реакцию на появление нового религиозного лидера. Исследование под названием «Избрание Pope Leo XIV и его влияние на смысл жизни римско-католических христиан: лонгитюдное исследование методом выборки переживаний в США до, во время и после избрания папы» подготовили Stefan Stieger, Selina Volsa и David Willinger.
Кишки, кровь и хохот: почему поклонники экстремального метала не пугаются отвратительных картинок
Поклонники экстремального метала смотрят на гниение, кровь и прочие визуальные кошмары не так, как большинство людей. Новое исследование, опубликованное в журнале Psychology of Aesthetics, Creativity, and the Arts, показало: фанаты жанра испытывают меньше отвращения к отвратительным изображениям и чаще находят их забавными. Пока одни зрители мысленно ищут ближайшее окно для побега, другие, похоже, оценивают композицию и шутку. Отвращение как встроенная сигнализация Отвращение — базовая человеческая эмоция. Эволюция снабдила нас ею примерно для той же цели, для которой устанавливают пожарную сигнализацию: чтобы мы держались подальше от гнилой еды, биологических жидкостей, трупов и других потенциальных источников инфекции. Обычно человек видит нечто подобное, отворачивается и благодарит судьбу за то, что это происходит хотя бы на экране. Но сила реакции у всех разная. Психологи называют устойчивую склонность сильнее или слабее испытывать отвращение предрасположенностью к отвращению. Есть, однако, субкультура, которая превратила все эти тревожные сигналы в эстетический материал. Речь об экстремальном метале — собирательном названии для направлений вроде death metal и grindcore. Для них характерны сильно искажённые гитары, стремительные ударные и гроулинг — низкий, хриплый, почти звериный вокал. Названия групп, тексты и обложки таких коллективов регулярно посвящены расчленению, крови, разложению и прочим темам, после которых обычный семейный вечер начинает выглядеть подозрительно благополучным. Посторонние часто испытывают напряжение, злость или отвращение. Преданные поклонники, напротив, говорят о радости и ощущении силы. Одним из объяснений может быть болезненное любопытство — интерес к неприятным темам, включая смерть. Исследование 2022 года показало: люди с более выраженным болезненным любопытством чаще слушают музыку с насильственной тематикой. Когда ужас становится шуткой Большинство исследований приятных переживаний от негативных эмоций посвящено грусти. Например, почему люди добровольно смотрят фильмы, после которых выходят из кинотеатра с опухшими глазами и странным чувством удовлетворения. Обычно это объясняют эмоциональной вовлечённостью. Но с отвратительными образами работает ещё один механизм — психологическая дистанция. Искусство напоминает зрителю: происходящее не реально, вы физически в безопасности, а значит, даже мрачные и неприятные эмоции можно переживать как интенсивный, но приятный опыт. Более ранние исследования показывали: людям проще рассматривать тревожные изображения, если они представлены как произведения искусства, а не как фотографии реальных событий. Художественный контекст снижает эмоциональную нагрузку. Иными словами, табличка «это искусство» иногда работает почти как санитарная перегородка между человеком и его желудком. А если нечто нарушает социальную или моральную норму, но при этом кажется безопасным, оно может стать смешным. Так устроен один из популярных психологических подходов к юмору: нарушение должно быть достаточно резким, чтобы привлечь внимание, но недостаточно опасным, чтобы по-настоящему напугать. В исследовании 2025 года Albert Wabnegger, старший научный сотрудник Department of Clinical Psychology при Institute of Psychology Университета Граца в Австрии, и его коллега Anne Schienle обнаружили: поклонники экстремального метала в целом слабее реагируют на отвращение и меньше беспокоятся из-за неприятных звуков, текстов и фотографий, чем любители других жанров. Возник закономерный вопрос: Отличается ли у фанатов экстремального метала не только сила отвращения, но и само восприятие отвратительных изображений как искусства? Именно это Wabnegger и Schienle решили проверить в новой работе. Как проходил эксперимент Учёные провели онлайн-исследование, чтобы выяснить, проходят ли фанаты и нефанаты через разные эмоциональные реакции при просмотре пугающих и отвратительных изображений. Отдельно проверяли, играет ли юмор роль в обработке таких образов. Для анализа использовали Vienna Integrated Model of Art Perception — психологическую модель восприятия искусства. Она описывает пять возможных реакций зрителя: скука и отсутствие вовлечённости; удивление перед чем-то новым; чувство гармонии и эмоциональной тронутости; негативная реакция, сопровождаемая замешательством и желанием отвернуться; ощущение личного открытия и внутренней трансформации. Участников набирали главным образом в университетских сообществах и на интернет-форумах. Неполные анкеты и ответы, данные подозрительно быстро, исключили. В результате сначала отобрали 79 поклонников экстремального метала и 208 нефанатов. Чтобы подтвердить, что металлическая группа действительно знакома с жанром, её участники должны были назвать хотя бы одну экстремальную метал-группу. Затем исследователи применили статистическое сопоставление: каждому поклоннику подобрали нефаната примерно того же возраста и пола. Людей, которым нравился традиционный хеви-метал, но не нравились экстремальные поджанры, из сравнения исключили. Итоговая выборка составила 148 человек: 74 поклонника экстремального метала и 74 сопоставимых с ними нефаната. Средний возраст участников — около 30 лет. Среди них были 79 мужчин, 62 женщины и 7 небинарных людей. План исследования и метод анализа заранее зарегистрировали, чтобы не подгонять выводы под уже получившиеся цифры — редкая, но полезная привычка в мире науки. Сначала участники заполнили анкеты об интересе к искусству, отношении к сложным и неоднозначным произведениям и повседневной склонности к отвращению. Последний показатель оценивал, насколько сильно человеку было бы неприятно в гипотетических ситуациях — например, если бы он случайно коснулся культи человека после ампутации. Затем каждого участника случайным образом отправили смотреть один из двух наборов по восемь изображений. Всего в эксперименте использовали 16 изображений. В каждом наборе были: два отвратительных произведения изобразительного искусства, например портрет лица, покрытого фекалиями; две обложки альбомов экстремального метала с удалёнными названиями групп; две фотографии неприятных явлений из повседневной жизни, например кожной инфекции; два нейтральных контрольных изображения — отвратительные фотографии, превращённые цифровой обработкой в неузнаваемые абстрактные цветные блоки. После каждого изображения участники оценивали реакцию по шкале от 1 до 5: скуку, удивление, эмоциональную тронутость, негативное замешательство и ощущение внутреннего открытия. Кроме того, они указывали, насколько картинка кажется смешной. По шкале от 0 до 100 участники также оценивали знакомство с изображением, силу отвращения и степень симпатии к нему. Фанаты слушают больше и брезгуют меньше По общему интересу к искусству и предпочтению сложных произведений две группы почти не различались. То есть поклонники экстремального метала не оказались тайным художественным авангардом — по крайней мере, по этим параметрам. Зато они слушали музыку заметно дольше: в среднем 151 минуту против 100 минут у нефанатов. Их повседневная предрасположенность к отвращению тоже была ниже: 2,21 балла против 2,57 по шкале от 0 до При просмотре отвратительных изображений различия стали ещё заметнее. По шкале от 0 до 100 поклонники экстремального метала оценили: отвратительные произведения искусства на 12,73 балла ниже, чем нефанаты; обложки альбомов — на 10,09 балла ниже; неприятные фотографии из реальной жизни — на 8,86 балла ниже. На нейтральных абстрактных изображениях различий почти не было. Это важно: речь не о том, что фанаты просто перестали что-либо чувствовать. Их реакция менялась именно на изображения, связанные с отвращением. «Мы смогли повторить результаты предыдущего исследования и снова обнаружили сниженную реактивность на отвратительное содержимое у поклонников экстремального метала», — отметил Wabnegger. По его словам, эффект оказался достаточно устойчивым. Более того, эмоция, которая обычно воспринимается как резко неприятная, при определённых условиях может переживаться совсем иначе — и даже приносить удовольствие. Кровь — отдельно, искусство — отдельно Фанаты также сильнее симпатизировали стилизованным отвратительным изображениям. Произведения искусства они оценили по привлекательности на 11,90 балла выше, чем нефанаты, а обложки альбомов — на 17,56 балла выше. При этом в оценках настоящих неприятных фотографий и нейтральных изображений различий не было. Это может означать, что поклонники особенно ценят гротеск тогда, когда он оформлен как художественный или музыкальный образ. Правда, обложки казались им примерно на 17 баллов более знакомыми, поэтому часть тёплой реакции могла объясняться обычным эффектом узнавания: знакомое пугает меньше, даже если на нём снова кто-то очень неудачно взаимодействует с бензопилой. Из пяти эмоциональных путей, описанных Vienna Integrated Model of Art Perception, группы не различались по скуке, удивлению, эмоциональной тронутости и глубокому внутреннему открытию. Различие обнаружилось в четвёртом пути — негативном замешательстве, которое отражает желание отвергнуть изображение и мысленно дистанцироваться от него. По шкале от 1 до 5 поклонники экстремального метала набрали меньше: на 0,55 балла — при просмотре произведений искусства; на 0,57 балла — при просмотре обложек; на 0,39 балла — при просмотре неприятных фотографий. Авторы считают, что фанаты чувствовали себя менее угрожаемыми и реже испытывали желание внутренне «вытолкнуть» изображение из сознания. Одновременно выросло чувство юмора. Поклонники оценили произведения искусства как более смешные на 0,62 балла, а обложки — на 0,68 балла выше нефанатов по пятибалльной шкале. Фотографии неприятных явлений и нейтральные изображения они тоже сочли чуть забавнее, но разница была значительно меньше — 0,21 и 0,26 балла соответственно. Wabnegger подчёркивает: эффекты были умеренными по размеру, но устойчивыми и одинаково проявлялись на разных типах неприятных стимулов. Это не разница в стиле «один человек усмехнулся на полсекунды дольше». Речь идёт о надёжном сдвиге в том, как фанаты эмоционально и эстетически воспринимают содержимое, вызывающее отвращение. Фанаты не бесчувственные — они «в теме» Merrick Powell, исследователь поклонников музыки с насильственной тематикой и руководитель работы 2022 года о болезненном любопытстве, считает, что результаты подтверждают идею активного переосмысления мрачного материала. По его словам, поклонники экстремального метала не просто пассивно поглощают кровь, кишки и музыкальную стену звука. Они сами меняют рамку восприятия, в том числе применительно к визуальному искусству, связанному с жанром. Авторы отмечают, что экстремальная металлическая культура часто подаёт гротеск с нарочитым преувеличением и иронией. Например, чешская группа Gutalax строит обложки и концертные выступления вокруг туалетного юмора. Для человека извне это может выглядеть как культурная авария, но для участников субкультуры — как узнаваемая игра с абсурдом. Фанаты знают эти правила и потому могут воспринимать гротескные обложки как безопасное нарушение нормы. Ужас становится шуткой, а отвращение — частью эстетического развлечения. «По сравнению с нефанатами поклонники экстремального метала не переживают отвращение прежде всего как нечто отталкивающее, — объясняет Wabnegger. — Они могут воспринимать его как захватывающее, весёлое и включённое в эстетический опыт. Они как будто находятся внутри игры: видят в неприятных темах не только отталкивающее содержание, но и игровые, художественные элементы». Powell считает, что общее чувство абсурда — одна из центральных черт этой субкультуры. Многие поклонники понимают, что музыка намеренно нелепа, чрезмерна и преувеличена, и именно это им нравится. Для человека со стороны подобный материал может выглядеть исключительно агрессивным и мрачным. Для «своих» он способен быть смешным — словно зритель случайно не получил пароль от внутренней шутки. Это может отличать экстремальный метал от более общих теорий безопасного восприятия мрачного искусства, включая Distancing-Embracing model, предложенную Winfried Menninghaus и его коллегами. Авторы исследования также рассматривают эту модель как одно из возможных объяснений, наряду с идеей о том, что безопасные нарушения нормы вызывают юмор. При этом сниженное отвращение не означает, что поклонники экстремального метала в целом эмоционально «выгорели» или превратились в людей-манекенов. «Важно не сделать ошибочный вывод, будто фанаты экстремального метала эмоционально притуплены или ничего не чувствуют из-за сниженной реакции на отвращение, — говорит Wabnegger. — Скорее, они переживают содержание, связанное с отвращением, например изображения разложения, как более весёлое и развлекательное. Они сильнее включены в эстетическую и эмоциональную игру, которую предлагает такой материал». Что исследование пока не доказало Как и любое исследование, эта работа не даёт права объявлять причинно-следственную связь высеченной на металлической обложке. Участников изучали в один момент времени, поэтому неизвестно, что появилось раньше. Экстремальный метал постепенно приучает людей к жестоким образам и учит видеть в них смешное? Или люди с изначально крепкими нервами и мрачным чувством юмора сами тянутся к этому жанру? Опросы не позволяют окончательно ответить на этот вопрос. Нужно понять, действительно ли фанаты активно переосмысливают неприятный материал, получают удовольствие от собственной реакции на него — это называют метаэмоциями, — или просто со временем привыкают к подобным образам. Powell считает, что будущие исследования должны использовать физиологические показатели и другие признаки бессознательной реакции, которые нельзя так легко подогнать под красивый ответ в анкете. Это поможет разобраться в споре между переоценкой и метаэмоциями, с одной стороны, и обычным привыканием — с другой. У работы есть и другие ограничения. В выборке было больше мужчин, особенно среди поклонников экстремального метала. Это соответствует преимущественно мужскому составу металлической аудитории, но ограничивает применимость результатов к другим группам. Кроме того, участники смотрели только на неподвижные изображения. В будущих долгосрочных исследованиях можно будет наблюдать за слушателями в течение времени и проверять, как совместное воздействие музыки и визуальных образов превращает отвращение в развлечение. Wabnegger и Schienle планируют отдельно изучить роль юмора в восприятии отвратительных материалов. Предварительные результаты указывают: поклонники экстремального метала не просто лучше терпят подобные изображения, но и чаще интерпретируют их как игровые или забавные. Может ли юмор помочь в терапии? У исследования есть потенциальное практическое продолжение. Отвращение играет важную роль в некоторых психических расстройствах, включая обсессивно-компульсивное расстройство — состояние, при котором навязчивые мысли и действия могут быть связаны с сильным страхом загрязнения и заражения. Если юмор способен менять переживание отвращения и превращать пугающий материал в более управляемый, его можно будет использовать как дополнительный инструмент терапии. Например, в экспозиционные методы лечения — когда человек постепенно сталкивается с источником страха — теоретически можно добавлять игровые или юмористические элементы. Разумеется, это пока перспектива, а не готовый рецепт лечения. Но общий вывод исследования звучит довольно бодро для статьи о кишках и гниении: эмоциональные реакции не высечены в камне. На них влияют контекст, ожидания и общие культурные правила. Один и тот же образ может вызвать отвращение, испуг или смех — в зависимости от того, понимает ли зритель правила игры. Для постороннего это может быть фотография кожной инфекции. Для фаната экстремального метала — ещё один тщательно оформленный анекдот о человеческом разложении. Исследование «Gore, Guts, and Giggles: Aesthetic Processing of Disgust Stimuli in Extreme Metal Fans» подготовили Albert Wabnegger и Anne Schienle. И да, Wabnegger, сам поклонник экстремального метала, завершил вывод почти программно: слушайте метал.